Прочитав, я пошел к Дьяконову.

— Здорово, Палыч! Получил циркуляр?

— Получил... А что, интересный?

— Таких еще не было...

— А нам, собственно говоря, не очень и нужно!.. Он у нас и в сердце и в партбилете давно отпечатан.

— Но все же! Я к тебе насчет дела Воеводина, ну это убийство из ревности... Убитая-то — член сельсовета, делегатка... А муженек, сам знаешь — того! Как ду­маешь?

— Ничего он не «того»! Квалифицируй по сто трид­цать седьмой. Допроси этого сукиного сына Козырева, которого Воеводин ранил... Он выздоравливает, к сожа­лению, кулацкий донжуан! Самая пошлая драма на поч­ве ревности, и никакой тут политики нет! А что Воеводин пьет или, вернее, пил до убийства без просыпа — это уродство, конечно, но еще не... словом, понимаешь?.. Про­снулись в человеке дикие инстинкты — и убил. Ну, убил и — получай по заслугам.

— Сто тридцать седьмую?

— Конечно. Для нас с тобой, после этого циркуляра, главная опасность — не впасть в крайность и не выиски­вать то, чего нет, насильно... Будут случаи и по циркуля­ру, но будет и бытовщина... А мы с тобой не страховое общество «Саламандра»... Это я тебе говорю, как заме­ститель секретаря райкома. Петухов уехал в округ и сейчас — я... Ну, что у тебя с делом Никодимова? Не пре­кратил еще?

— Да н-нет, знаешь... О найденном трупе тебе Игорь сказал?

— Сказал. А дело все же подержи еще...

Через неделю из Корсаковской милиции пришла по­сылка с вещами. Несколько человек опознали в обрывках одежды, снятых с найденного трупа, костюм Никодимова. Тот самый, в котором он был в момент самоубийства.

Касательно язвы, корсаковские написали, что в связи с разложением трупа ничего установить невозможно. Та­кое же заключение дал местный врач.

Шли недели... Промелькнули июнь и июль. Дело Ни­кодимова лежало в кучке «приостановленных». Впрочем, за это время в папку были подшиты две новых «бумаж­ки»: извещение врача Абастуманского санатория о смер­ти больной Никодимовой и ответ начальника милиции 72 далекого уральского городка:

«...На ваше отношение №... от... сообщается, что ро­дители покойного Никодимова Аркадия Ильича были в 1919 году арестованы колчаковцами и погибли. Дом Ни­кодимовых сгорел. Родственников нет. Поэтому остав­шиеся после самоубийства личные вещи Никодимо­ва А. И. должны перейти в собственность государства».

О самоубийстве Аркадия Ильича в районе стали забы­вать. Появился в Святском новый секретарь президиума РИКа — демобилизованный командир...

С золотыми и алыми красками осенней листвы при­шел к нам сентябрь. Был он в этом году совсем по-летне­му теплый, солнечный и тихий.

— Из Тупицына мужик приехал,— сказал как-то Игорь.— Рассказывает: косачей видимо-невидимо! Сейчас косачи, знаете, какие? Уже совсем взрослые. Треснешь из ружья — стукается об землю, как пудовая гиря! И вооб­ще, в такую погоду... Я даже не понимаю!..

И, по своему „обыкновению, взволнованно шмыгнул носом.

Я вздохнул. Мне тоже страсть как хотелось стрель­нуть по взматеревшему косачишке.

— Так, товарищ секретарь... Значит: незаконченных дел больше двух норм, а мы будем развлекаться?.. А что скажет начальство?

— Начальство скажет вам спасибо,—заявил, появля­ясь в дверях, Дьяконов.— Собирайтесь в Тупицыно, дея­тели! Поедем вместе. Я тоже хочу поохотиться... Может быть, и перейду в вашу веру... Нате вам подарки.

Виктор Павлович положил на стол две коробки: одну с патронами к браунингу, другую — к смит-вессону, лич­ному оружию моего секретаря.

— Ура! — заорал Игорь и вылетел из комнаты, на ходу крикнув: — Я за Гейшей! Где-то по селу шляется!

Виктор Павлович плотно прикрыл дверь и подсел ко мне.

— Ну, как у тебя дело Никодимова?

— Лежит...— пожал плечами я.

— Очень хорошо. Так вот, Гоша... Поедем брать убийцу Никодимова. Он залег в берлоге под Тупициным...

— Позволь, позволь... Ведь факт самоубийства — не­ оспорим! И труп... И одежда Никодимова... А-а-а! Ты рас­копал пункт третий формулы о расследованиях самоубийств? Значит, было понуждение к самоубийству?

— Едем брать убийцу Никодимова. Зверь матерый и хорошо вооружен. Операцию нужно произвести тихо и незаметно. Участие милиции нежелательно. Нас будет четверо: ты, я, мой помощник Егоров и этот твой блаж­ной охотник — секретарь... Словом, готовься. Выедем на трех ходках. Два моих, третий твой. Кучера не бери.

— Ничего не понимаю!

— И я, брат, пуд соли съел, пока разобрался... Ну, до утра. По холодку поедем, будто на охоту. Так и объяви по епархии... Да возьми в РУМе запасный револьвер. Патронов побольше. Да... пошли Желтовского в больницу. Пусть возьмет йода и бинт.

— Ух, какие страхи!

— Говорю: зверь не шуточный. Ну, будь здоров. До утра!

Тупицыно славится лесами. Тайги с сосняком и кедра­чом там нет, но на десятки верст вокруг большого бога­того села, служившего в свое время партизанским шта­бом, раскинулся березняк. Не тощее березовое редко­лесье, а частокол огромных столетних берез и осин, пе­ремежающийся веселыми полянами-еланями и уходящий вдаль... Люблю такие леса: -здесь не то, что в мрачной тайге. Не пахнет прелью, и воздух чудесный, без вечной в тайге примеси гнили и сырости, и солнца вволю на ела­нях... Медовый аромат трав, цокотанье кузнечиков, кра­сивые бабочки и ковры цветочные... Цветы, цветы — от края и до края еланки... Ходить в старых березовых ле­сах куда легче, чем в тайге. Нет провалов во мху, не за­гораживают охотничьи тропки колодины, валежины, не жжет лицо омерзительный таежный гнус, и можно не ожидать внезапной встречи с лохматым таежным хозяи­ном, которого, если и срежешь второй или третьей пу­лей,— крепок, черт, гроза сибирской тайги на рану,— то после, до седьмого пота, намаешься с вывозкой туши из глухой чащи...

А если промахнешься — и, по-любительски, с но­жом не свычен,— Михайла Иваныч легонько мазнет лап­кой по голове от затылка и завернет на лицо неудач­нику всю шевелюру, вместе с кожей. Встречал я таких оскальпированных, когда колобродил в Нарымской тайге, разыскивая банды после гражданской...

А здесь Михаил Иванович не живет. Не сподручно таежному лохмачу: шибко открыто все. На тридцать ша­гов видно. Опять же ягоды кустарниковой не столь густо, как в тайге, а землянику Мишка собирать не охотник.

Да и приберложиться зимой негде...

Игорь все это отлично знал и поэтому, когда Виктор Павлович, хитро подмигивая, сказал парню, что с косача­ми придется обождать, а будем брать медведя на берло­ге — Игорь отвернулся в сторону и обиделся.

— Что я, маленький, что ли, товарищ Дьяконов! Бер­лога! Медведи летом в березняке не залегают...

— Залегают, Желтовский,— возразил Павлыч,— еще как залегают! Бывают такие особенные медведи...

Наши ходки стояли за околицей села, у кромки леса. Ночевка в Тупицынском сельсовете была беспокойной. Сквозь дремоту я слышал, как к Дьяконову являлись ка­кие-то мужики, разговоры вполголоса переходили в ше­пот, потом приходили другие и тоже шептались с Викто­ром. Всю ночь хлопали двери и горела лампочка-семили­нейка...

Теперь же пригревало солнышко и тянуло в сон. Но нужно было ждать углубившегося в лес Егорова, помощ­ника Дьяконова. Он появился внезапно, выйдя из леса вместе с какой-то девицей...

— Ну, как? — спросил Дьяконов.

Егоров кивнул.

— Можно начинать...

Ну что ж... «Начнем, пожалуй»,— тихонько пропел Дьяконов и вдруг притянул к себе девушку, поцеловал ее.— Спасибо, Нюра!

Девушка почему-то заплакала.

— Не обмишультесь, Виктор Павлович! Тогда и мне не жить... И папане...

Дьяконов достал носовой платок и, вытирая на лице девушки слезы, ласково сказал:

— Ну, дождик пошел! Что ты, Нюра? Не нужно, ми­лая. Все будет хорошо. Может быть, тебе его жалко?

— Сама бы удавила своими руками проклятого! — с ненавистью ответила девушка и пошла по дороге к селу.

Я смотрел на своего друга с удивлением. А Дьяконов, оглянув местность, уже совсем другим тоном прика­зывал:

— Товарищ Желтовский! Лошадей отведите за де­ревья! Вон туда. Сами встанете за этой березой, чтобы вас не было видно со стороны тропинки. Если в лесу под­нимется стрельба и на тропинке появится человек в галифе и городских сапогах — бейте без предупреждения и постарайтесь свалить. Промахиваться нельзя! Понятно? Но без стрельбы в лесу — огонь ни в коем случае не открывать! Действуйте!

После этого Виктор Павлович взял с ходка наш охот­ничий топорик и стал зачем-то рубить березу. И где-то в лесу кто-то тоже стал рубить березу. Потом еще, в другом конце. И еще...

— Поехали мужики по дрова к зиме!— сказал Дьяко­нов, вогнал топор в ствол дерева и повернулся к нам. — Егоров! Веди!

Тропинка казалась бесконечной. Мы долго петляли между деревьев, потом спустились в овражек, поднялись на пригорок и остановились по знаку Егорова перед боль­шим горелым пнем.

— Отсюда сто двадцать шагов,— шепнул Егоров.

Дьяконов махнул рукой вперед.

Вскоре мы вышли на обочину елани. Посредине поля­ ны чернела большая яма — погашенное огнище. Немно­го поодаль притулилась к огромной одинокой березе кро­шечная землянка — жилище углежога...

Была же такая профессия, нелепая сейчас — углежог! Была...

В каждой деревне — кузнечные горны. Горны тре­буют древесного угля. Самовары в каждой избе — тоже уголь нужен. И в городах разъезжают тележки и телеги, плотно набитые черными кулями, и резкие гортанные го­лоса будят сонную тишину заросших травой улочек: Э-э-э! Углей! Кому углей?

Вот и живут, тут и там, в березовой лесной глуши, за­росшие волосом, прокопченные и сами черные, как уголь, одинокие лесовики из племени углежогов...

Кто они? Большей частью старики-бобыли... Но встре­чаются и сорокалетние бородачи-крепыши с плечами в три обхвата. Не случайно такой здоровяк уходит в мед­вежью жизнь... Торба с накопленными грехами гонит его сюда от возмездия...

Нелюдимы эти лохматые отшельники. Месяцами не встречаются они с деревенским людом, лишь на зиму пе­ребираясь куда-нибудь на дальние заимки. А летом при­езжают к ним прасолы-перекупщики. Привозят в землян­ки муку, соль, картофель, увозят уголь...

— Дверь открывается наружу,— кивнул Дьяконов в сторону землянки.— Ты, Гоша, встанешь за углом. Если мы не справимся и выскочит — бей в спину! Вообще, вы­скочит— значит нас с Егоровым уже нет. Не промахнись!

Обходим поляну, товарищи. Нужно зайти с тыла!

...Не запертая изнутри дверь с треском отлетела в сто­рону. В избушке глухо ударил выстрел, грозно грянуло:

— Не шевелись!

Со звоном рассыпалось стекло, послышалось падение тела, возня, крепкий мат. Я не выдержал и ринулся в по­лутьму...

Прижав лицом к земляному полу, чекисты держали кого-то. Человек хрипел и делал тщетные попытки сбросить с себя насевших. Дьяконов крикнул мне:

— В кармане ремни! Скорей!

Через несколько минут мы вынесли связанного на свет...

— Здоров бык!—-вытирая кровь с разбитого лица, сказал Егоров.— Ну и здоров!

— Еще бы!— отозвался Дьяконов.— Атлет-гиревик! Спортсмен. На студенческих играх всегда орал первое место... И плавает, как рыба. Гоша! Принеси, пожалуй­ста, воду: кажется, там в землянке есть бадейка с круж­кой...

Я всмотрелся в лицо задержанного и прирос к месту от изумления. Передо мной лежал Никодимов! Похудев­ший, обросший и все же безусловно — он, Аркадий Ильич!

Пленника подтащили к землянке и посадили спиной к стене.

Он дернулся, пытаясь освободить руки, и чуть не сва­лился на бок. Егоров успокоительно бросил:

— Не трудись... Ремни сыромятные. Гужевые...

Дьяконов не спеша закурил, протянул портсигар мне, потом Егорову и нагнулся над нашим воскресшим покой­ником.

— Амба, поручик Рутковский! Не ожидали? Дать па­пироску?

— К черту!— сплюнув кровь, ответил захваченный. — Кто выдал? Нюрка?

— Да не все ли равно? Народ! Слышите топоры?.. А теперь: послушайте еще...

Дьяконов поднял с земли валявшийся перед входом в землянку черен поломанной лопаты и пять раз раздель­но, с интервалами, стукнул по стволу березы. Топоры за­молчали...

— Обложили, как волка!— хрипло засмеялся аре­стант.

Когда Егоров вынес из норы углежога наган и кольт и пленника напоили, он спокойно спросил:

— От радости в зобу дыханье сперло, Дьяконов?

— Ну, встречались птички и покрупнее... А вообще, конечно — ведь вы собирались и здесь громких дел на­творить, но говоря уже о прошлом...

Да... Ремиз... Об одном жалею: не догадался я раньше тебя смарать!..

Это «блатное» словечко он произнес с особым вкусом, со смаком. Дьяконов передернул плечами.

— Хватит с вас и штабс-капитана Лихолетова...

Я, уже отчасти разобравшись в обстановке, вмешался в этот интересный разговор:

— Прошу снять с него брюки! Спустите галифе, това­рищ Егоров!

Рутковский, извиваясь ужом, забился на земле, пы­таясь ударить ногами Егорова. Тот укоризненно сказал:

— Ну что бесишься? Хватить тебя по башке рукоят­кой, что ли?

В паховой области этого человека был большой, округ­лой формы рубец — след от зажившей язвы...

— Ну хватит волынку тянуть! Расстреливайте и все тут! Я — русский офицер и умереть сумею!

— Никогда вы русским офицером не были, господни Рутковский!— отозвался Дьяконов.— На германскую вас не брали, как нужного жандармам студента-провокатора... А потом вы пошли к белым. И это было закономер­ным. Стали анненковским карателем, затем комендантом розановской контрразведки, произвели вас, студента-недоучку, в прапорщики, а за кровавый разгром в Соболевке наградили чином поручика...