— Чо это племяшу-то взбрендило ночевать у воды? Добро бы на сеновале, а то у самого комарья!

— Да я отговаривал мальчишку, но разве справишь­ся? Говорит: скоро в армию возьмут. Нужно закаляться… Все время спит на улице.

— Чудак-рыбак! Ну, товарищ заготовитель... Говорил с народом... Всяко убеждал: поедемте, дескать, поставим сети на пробу теперь же. Без водосвятия, значит. Куда там! И слышать не хочут! После попа, говорят. А с попом-то еще неизвестно, как получится. Сельсовет не согла­сен, а по нынешним временам — они сила!

— И не говори, Адам Иванович! Это хорошо, что у вас хоть ячейки-то нет!

— Миловал господь бог! — ответил Адам Иванович, но довольно мрачно добавил: — Но все одно — появится… Они нонче, ячеишные-то, что грибы после дождя. Дока­тится и до нас. Даром, что далеко живем.

— Докатится...— безнадежно махнул я рукой.

Оставив сковородку и графинчик, Адам Иванович изу­чающе посмотрел мне в лицо.

— А вы, товарищ... Извините: из каких будете? Папа­ша-то жив аль нет? С лица-то вы, вроде, не из нонешних...

— Отец успел уехать в Харбин, а я... задержался...

Служил... И папа тоже служил...

Он удовлетворенно кивнул.

— Понятно! Так мне и думалось. Ну и то щастье, что жив остался. А у меня сынок... сгинул. Сколь я ему гово­рил: не лезь ты в энту свару! Красные, белые... Ладно, што было, то прошло. У меня к тебе такой вопрос... Да са­дись. Может, по одной пропустим?

— Нет, спасибо.

— И хорошо. Хоть и заготовитель, а смолоду привы­кать не след... У меня к тебе такой вопрос: можно так, чтобы контракт заключить, а никто не знал? А? Ни му­жики, ни сельсовет... Штобы не свидетельствовать, значит?

— А почему тайно, Адам Иванович?

— Да ить... Скажу вам но откровенности: думка у ме­ня уйти отсюда... В город намереваюсь. А там каку-никакую торговлишку развернуть...

— А деньжонки имеются?

— Не без того... Однако не зря сказано дедами — «принуждение не в осуждение, а в несть»... Лето-то нын­че рыбное... А я-один за всюё деревню отловлю...

— А годы, Адам Иванович?

— Какие мои годы?

— Сколько возьметесь добыть рыбы?

Он назвал потрясающую для одного рыбака цифру.

— Это я еще с оглядкой, дорогой товарищ! А может, и удвою. Не хвалясь скажу. Супротив меня все прочие так, мелкота! Не рыбаки, а горе одно! Аванец мне не на­добен. Сам видишь — живу не тужу... А может, тебе день­ги нужны? Ты говори, не стесняйся. Выписывай на меня аванец, а забирай себе! Давай, давай, не сомневайся!

И мы заключили секретный контракт.

Рано утром Адам Иванович, собираясь на покос, ска­зал мне:

— О других ты не думай! Со мной дружбу не теряй, а рыбаки, верное слово, не поедут на озеро... И времени не трать зря... Езжай себе с богом! Вот баба моя вас по­кормит — и езжайте...

— Что ж... попрощаемся, Адам Иванович... Будьте здо­ровы! Ободняет — тронусь и я...

— И хорошо.

Он стегнул по лошади.

Вскоре пришел Игорь. Лицо его было усеяно желвака­ми и чудовищно распухло.

— Игорь! Когда ночью появился на берегу Адам, был ли на нем рыбачий фартук?

— Н-нет!.. Нет, фартука не было.

— А в руках что было?

— Весло... А что?

— На озеро он не ездил?

— Нет. Он очень удивился только: почему я сплю здесь, на берегу. И пошел к дому обратно... А уток на озере — сила! Всю ночь крякали!

После завтрака Игорь снова взялся за «Мир Божий», а я сказал Устинье Сергеевне, что схожу перед отъездом «отметиться» в сельсовете.

Нужно было познакомиться с некоторыми рыбаками.

Владельцем первой указанной мне рыбачкой хаты ока­зался Евстигней Матвеевич, жердеобразный мужик-ревма­тик. Я попал в момент крайнего обострения семейных отношений.

— Опять нажрался! — кричала на верзилу его жена.— Маньке обутки новые нужно; у мине пальта нет, третью зиму в тюфайке провожу! Сам только что не в лаптях хо­дишь, а в опорках! Прорех полна изба, а он, видишь ты… Чтобы тебя чума забрала вместе с лысым чертом вашим!

Она повернулась ко мне с глазами, полными слез.

— Иде же энто видано такое, товарищ заготовитель?! Пьют без просыпу мужики! А все лысый, хозяин-то ваш. Вечор полбутылки принес. Истинно говорится — пропой­цы! Тьфу на вас всех!

Рыбацкая жена схватила помойное ведро и, расплески­вая зловонную жижу, помчалась на двор.

Высокий молчал, отвернувшись в сторону.

Во второй избе повторилось почти то же самое. И тут поминали «лысого черта».

И в третьей хате. И в четвертой жены рыбаков поно­сили Адама Ивановича...

Председатель сельсовета на мои осторожные расспро­сы ответил только, что Адам Иванович «мужик справный и оченно способный»... К чему способный, председатель не пояснил, а расспрашивать было нельзя. Заготовитель всегда любопытен только по части коммерческой. Не больше.

Я спросил Устинью Сергеевну:

— А если мы погостим у вас еще, Сергеевна, не в обиду будет? Хотим съездить на озеро. Поохотиться.

— Да пошто же обижаться? Живите сколько хотите. Адам-то Иваныч утресь мне о вас очень даже хорошо вы­разился: мол, человек, вполне даже душевный, свойский… Дружить, сказал, будем. С ночевой поедете? Я вам шу­бенку дам, а лодки у нас не запирают. Весла в сараюшке.

Игорь ликовал. Когда мы пришли на берег, я увидел унылую фигуру Евстигиея Матвеевича. Тот скорбно смо­трел на озеро.

Я спросил:

— Матвеич! А видение-то в которой стороне было?

— На восходе... Прямо на восходе. Неужто на восход поедете?

Тон его голоса был тревожным.

— Ну, уж нет! Кто его знает, в чем там дело?

— И то! — успокоенно заметил рыбак.— Вот именно! Кто ево знат?

Я усадил Гейшу в свою лодку и крикнул Игорю, уже сидевшему в другой:

— Греби па запад!

И мы поплыли. Берега в западной стороне озера ока­зались высокими, камыш редким. Отплыв за пределы ви­димости деревни, я свернул к востоку. Здесь камыш сто­ял непроходимой стеной.

Не стучи веслами! — тихо сказал я Игорю, когда мы сплылись вместе.— Нужно искать резь в камыше. Я с берега видел, что где-то в этом месте есть длинная отнога... Попасть именно в эту отногу.

Было уже за полдень, когда мы съехались снова.

— Ни черта не нашел,— печально сказал Игорь.

— И у меня не лучше...

Будем поворачивать оглобли? Хоть бы по разу стрельнуть! Ведь прямо из-под лодки вылетают!

— Тише. Я тебе стрельну!

Тут произошло неожиданное. Где-то в глубине камы­шей тявкнул щенок. Гейша поднялась с днища лодки, устремила глаза чуть влево от места, где стояли рядом наши лодки, и глухо зарычала.

— Чует что-то...— полушепотом сказал Игорь.

— Греби за мной! Только не стукни веслом!

Теперь для меня ориентиром была Гейшина голова. Вправо, влево, прямо... вправо... опять прямо.

Через десять минут мы снова съехались... Перед нами была отлично замаскированная резь, прокошенная в ка­мышовых зарослях. Гейша, вся напряженная, как струна, дрожала.

Только бы не залаяла!

— Куш! Лежать!

Резь была очень длинной и в некоторых местах снова замаскированной камышовыми курешами.

Но вот лодки ткнулись о твердую землю. В Барабе такие клочки тверди на огромных озерах называют кочки или грязи.

Посреди кочки стоял вместительный камышовый ша­лаш, а перед ним чуть дымились угли под таганком. Я за­глянул в шалаш: лежанка с каким-то тряпьем, посуда на грубо сколоченном из жердей столике, двустволка в углу...

И — ни души.

— Игорь! Отнеси ружье в камыш. Разряди! Гейша! Лежать!

Через несколько минут Игорь вернулся и с сияющей физиономией, указывая в камышовые заросли, зашептал:

— Нашел! Здесь! Идемте скорей!

Поодаль от шалаша на утоптанной площадке лежало интересное сооружение. Это был длиннющий, связанный из нескольких тычин шест, продетый в огромную рыбац­кую ловушку «морду» и увенчанный долбленой тыквой.

Тыква была выбелена известкой и раскрашена чернью, наподобие черепа... Белый саван мы разыскали на лежан­ке в шалаше.

Тайна урманского озера была открыта. Но почему же так странно ведет себя Гейша: подскуливает, явно нервни­чает и смотрит куда-то в сторону?

Я взял собаку на ремешок: «— Шерш! Ищи!»

Гейша потянула. Это была новая резь, и тоже замаски­рованная, но проложенная уже по сухому. Стараясь не за­хрустеть камышинами и не чмокать по топкой земле са­погами, мы вскоре выбрались на вторую «кочку». Здесь стояли два больших шалаша. Из одного вышел толстый щенок, подошел к Гейше и стал с ней обнюхиваться. Гей­ша лизнула его язычком в мордочку, взглянув на меня, потянула к шалашу...

Из шалаша густой бас спросил с явным цыганским ак­центом:

— Ты, што ли, Адам?

И перед нами предстал действительно цыган, донельзя заросший диким волосом, всклокоченный и зевающий. От цыгана разило самогоном, и он, очевидно, еще плохо со­ ображал.

— А я думал — Адам приехал! — цыган еще раз зев­нул, почесал живот под рубахой и совершенно обыденно спросил: — За товаром, што ли? А иде Адам-то?

— Отстал, за нами едет... Ну здорово, Рома!

Так уж повелось: раз цыган — значит Рома, Ромка… По-цыгански ром — муж, мужчина.

— А здорово, батенька! Ух, и заспался я! Ничего не слышал...

— Ну и правильно!.. Сейчас только и поспать! Ночью то, наверное, некогда? А ну, повернись спиной! Да не бой­ся: дурить не будешь — все будет нормально...

Увидев направленный на себя наган, цыган опешил, но сознание действительности приходило к нему туго.

Много раз сталкиваясь с цыганами в оперативной ра­боте, я всегда примечал: цыгане-одиночки не любят огне­стрельного оружия. Зато ножи у них — будь здоров!

Красивый, отточенный, как бритва, в шагреневых с се­ребром ножнах, оказался и у этого,

— Садись, Рома! Побеседуем.

— Гепева, што ли? — ои, наконец, стал соображать.

— Вроде, Рома... Вроде..,— я обратил внимание на его землистое лицо.— Бежал из домзака?

— Бежал... Ново уж тут? А кому охота летом кичеванить?..

— «Скамеешник»? Конокрад?

Впрочем, это и без вопроса было ясно: на левой руке цыгана отсутствовали верхние фаланги четырех пальцев. Меченый...

— Значит, на Адама Ивановича батрачишь? Ну, идем, показывай свой товар.

Я держался уверенно, но еще сам решительно не по­нимал, о каком товаре может идти речь на этом глухом пятачке земли, среди озерных вод. Рыба, что ли? Может быть, Адам коптит и сбывает на сторону, скрываясь от глаз односельчан?

Но Игорь, уже обшаривший все со «смит-вессоном» в руках, сказал подойдя:

— «Завод». Да какой еще! Вон, во втором шалаше...

— Побудь с ним... А ты, Ромка, смотри — без дури! Тебе сколько осталось сидеть-то?

— Девять месяцев.

— Ну и дурак, что сбежал... Отсидел бы — и по чи­стой!

— А и сам знаю, што дурак. Да вить лето, а?

Он снова зевнул.

— Ладно. Если поумнеешь, подумаем о тебе...

— А, может, под расписку? Ты сам посуди: без лета цыгану — что без жисти...

— Сказал: подумаю. Сиди пока.

— А может, лечь можно? Всю ноченьку гнал, одурел...

— Иди, ложись.

Спустя пять минут он захрапел.

Я начал подробный осмотр.

Это был прекрасно организованный самогонный «завод» на четыре котла. Даже жаль было при помощи охотничьего топорика превращать его в лом цветного ме­талла.

Когда с «заводом» было покончено, встал вопрос: что делать дальше?

В воздухе одуряюще воняло спиртным... Игорь ткнул сапогом осколок разбитой нами четверти и указал на шалаш.

— Что с этим чертом делать?

— Пусть дрыхнет до вечера. Неси сюда с первого ме­ста котелок со щербой. Будем обедать.

После обеда, оценив обстановку и обстоятельства, я сказал Игорю:

— Скоро закат... Сделаем так: этого черта мы выса­дим, пока что, вон на том острове! — я показал на тор­чавший неподалеку из воды камышовый «курень»: Там твердо... Проверено, когда искал резь. Пусть покукует...

— А если уплывет?

— Плавающий цыган — небылица... А ты отправишь­ся тем же путем на западный берег и начнешь охоту. Стреляй так, чтобы гром стоял! Бей и правую и винова­тую! Когда стемнеет, разложи костер на высоком месте, чтобы было с берега от деревни видно. А в темноте — под­гребай сюда.

Цыгана вывезли на островок и дали ему полушубок услужливо снабдившей нас Устиньи Сергеевны. Он тут же опорожнил косушку, незаметно от нас прихваченную из шалаша, закрылся полушубком и опять уснул.

Вечером мы с Гейшей тоскливо слушали пальбу Иго­ря. Вернулся он поздно и привез десятка два уток.

— Ну вот и часть твоего плана, Игорек.

— А сегодня четверг, а не воскресенье.

— Ничего. Стрелял в нерабочее время.

— Я успел еще на том месте, где костер, трех чирков сварить. Давайте покушаем?

— Давай покушаем, охотник.

Гейша привстала и повела головой в сторону озера...

— Куш! Лежать! Едет... Тихо!

Лодка Адама Ивановича неслышно выскользнула из рези и уткнулась в отмель... Лысый легонько свистнул.

— Ромка, черт! — вполголоса окликнул Адам Ива­нович.