От этого нерадушия стало мне совсем тягостно...

Онисим Петрович, не снимая азяма, посидел против меня молча минуты две-три, потом сходил из кухни в тем­ную комнату-горницу, позвенел там сундучным замком и, снова войдя в кухню, положил на стол массивный се­ребряный портсигар с золотыми монограммами. Час от часу не легче!

— Балуйся! — сказал старик.— Сам я не курящий.

Я открыл портсигар и обнаружил в нем десятка пол­тора старинных дореволюционных папирос с желтыми мундштуками. Курить эти папиросы было невозможно — табак зацвел и зеленел плесенью... Я положил папиросу обратно.

— Спортились? — равнодушно спросил хозяин и зев­нул,— Что ж... давно лежат... Как вас звать-величать?

Я сказал.

— Так... Вот, стало быть, слушайте, Егорий Александ­рович. Годков вам будет от силы два десятка с пятеркой. Ну, может, с восьмеркой. И выходит, вы мне вроде внук… Понятно? Так слушайте и не перебивайте. Кто вы такой есть? Вы есть — власть! Следователь! — он поднял к по­толку черный, похожий на сучок, указательный палец.— Большие права тебе отпущены! А кому много дадено, с того много и взыскивается. Понял?!

Голос старика становился все строже, а глаза так и сверлили.

— А как ты себя оправдываешь? Первое: едешь сам-один на уросливом коне, с которого весь район смеется. Кучера-повозочного с тобой нет. Это не диво, что ты, ска­жем, сам сумеешь коня запречь и распречь, и приставить, и обиходить. Это тебе не в прибыль, а в убыток. Народ в тебе не ямщика хотит видеть, а власть ! Умную, стро­гую. Одно слово — следователь!

Меня снова охватило раздражение.

— Послушай, Онисим Петрович...

Но старик перебил:

— Зови, коли любо, и дедкой. Здесь мы с тобой — сам-друг. У меня безлюдно.

— Слушай, Онисим Петрович,— настойчиво продол­жил я,— пойми, что следователь-то я не царский, а на­родный !

— Вот и именно! Тебя народ возвысил. Народ! Так ты это чувствуй! А о царских-то после поговорим... Дале: приехал ты к нам в Маргары. В сельсовет не заявился, а свернул бог знает куда, к какой избе.— Старик выпря­мился и грозно сверкнул глазами.— А ведомо тебе, что в той избе царский полицейский урядник и колчаковский прихвостень проживает? Микешин фамилия. Простила его советская власть. Посидел, посидел, да и цел остался. Только что лишенец... И мерин рыжий — евонный быв­ший. Нацализировал РИК. Вот и выходит, что ты не на советскую власть, а на мерина полицейского, как бы ска­зать, оперся... Он и завез тебя куды не след народному-то! Эх! Бить бы тебя, да сам большой вырос!

Он вздохнул и смолк, а я сидел — словно по голове дубиной хватили. От прежней брыкливости моей не оста­лось и следа. Я не смел поднять глаз на старика. В клас­сово-расслоенной деревне тех лет «гостеванье» советского работника в доме лишенного избирательных нрав — «ли­шенца», как тогда называли, было чуть ли не равносильно политическому предательству. Вот уж действительно до­верился полицейской скотине, черт побери!

— Ты, поди, партейный? — добавил старик.

Я еще больше опустил голову.

— Не клони головушку, не печаль хозяина,— потеп­левшим голосом сказал Онисим Петрович,— слушай и вникай. Третья твоя вина: шутки-прибаутки разводил, с девками несурьезно балагурил, никдоты мужикам рас­сказывал... Я под окошком стоял. Слышал...

Я встрепенулся.

— Ну, здесь-то, какая беда, Онисим Петрович? Ведь я сам — плоть от плоти, кровь от крови...

— Это верно. Человек ты народный. И плотью, и кровью. Видать... А особо должностью. И народа, конешно, чураться не должон. Пришел к тебе кто за советом там аль за справкой — не чурайся, не гордись, расскажи все, как есть, какой закон к чему и так и далее... А вот никдоты рассказывать по твоей должности не положено. Сегодня ты ему похабный никдот, а завтра он тебя матом обложит. Понял? Или возьмем портфель, опять же. Нешто это можно, чтобы портфель — и под стол бросать? Ведь в нем, в портфеле-то, может, жизнь человеческая! А ты — под стол! Понял?

Да, я все понял! Было стыдно, как нашкодившему мальчишке.

А беспощадный старик все бил и бил.

— Рази ж можно так, чтобы жизнь человеческую пи­нать ногами?! Или взять водку: сегодня ты с Микешиным выпил. И за советскую власть. Я ведь слышал под окном... Микешины, они, брат, всегда за советскую власть пьют... У-ух, гады! А завтре он тебя перед всем районом опохмелит: дескать, пьяница следователь. Не успел раз­деться — водки потребовал!

Ох и прав был мой седой обличитель...

— Такое дело... А теперь скажу тебе о царском судеб­ном следователе. Был в николкины времена в наших краях тоже следователь. Викентий Степаныч Малютин. Надворный советник. По Сеньке и кличка была. Зверь че­ловек был. Чистый Малюта-опричник! Но поставить себя умел... Ох, умел, покойник, царство ему адово! Чтобы там баловство с девками или шутки-прибаутки, и думать не моги! Взяток не брал и соблюдал себя крепко…

Я немного ожил.

— Значит, по-твоему, подражать царскому судебному следователю?

— Не подражать. Это я не говорю. Эх, хватил! Зверю лютому подражать! Его высокородию первое удовольствие было мужика ни за пошох табаку на каторгу упечь! Ты не подражай, а к себе уважение чувствуй. К званью своему высокому. Не шуткуй с народом, а окажи, кому следоват, способствие, говорю. Помощь. О советской вла­сти расскажи, а пуще того разъясни темному законы новые. О них мы вить здесь больше понаслышке. Еще го­ворю: себя уважай. Тогда и от людей уважение полу­чишь. Вот оно как, Егорий Александрович... Понял?

Я взглянул на часы. Два часа ночи.

— Спать будешь в сельсовете. Председатель в город уехал. Я старуху свою послал тебе постелю изготовить. И наперед знай: приедешь куда-никуда в деревню — но­чуй в сельсовете. Милое дело! На гостеванье не льстись… Нy, айда, пойдем провожу...

В сельсовете оказалась жесткая койка с тощим мат­рацем, чистой простыней и тулупом...

Утром, когда я умывался из сельсоветского висячего умывальника, пришел Онисим Петрович и позвал пить молоко. Во дворе деда стоял уже запряженный Рыжий и с увлечением хрумкал сено.

Окна дома Микешина были закрыты ставнями.

— Сам тебя отвезу, Лександрыч,— заявил дед, когда мы покончили с завтраком.

— Что ж... к ночи, может быть, доедем,— ответил я, покачав головой.

— За два часа будем в Большакове! Садись!

Выведя упряжку за ворота, Онисим Петрович подтя­нул чересседельник, подошел к Рыжему и, взглянув ему в глаза, ласково спросил зачем-то:

— Понял, фараоново племя?

Рыжий отвернул башку в сторону и фыркнул.

Онисим Петрович по-молодому вскочил в ходок, схва­тил вожжи и с силой ожег коня кнутом, но не по крупу, а совсем по другому месту... Мне показалось, что Рыжий охнул. Впрочем, может быть, у него екнула селезенка. Он с места взял крупной рысью и бежал без всякого по­нуждения не меньше шести верст.

— Вот так с вашим братом! — удовлетворенно сказал Онисим Петрович. Нужно только причинное место знать.

Конечно, он говорил об уросливом коне, но смотрел мне в лицо.

По дороге я рассказал деду о предстоящем следствии и пожаловался, что трудно будет найти убийцу.

Онисим Петрович, немного подумав, спросил:

— Тележным курком, говоришь, успокоили-то му­жика?

— Да...

Он пустил мерина шагом и, хитро прищурив глаза, сказал:

— Первым делом наведи следствие — был аль нет в драке-то хозяин телеги, с которой курок выдернули. Еслив был — рестуй его без сомнения. Убивец — он...

— А если не был?

— Говорю, убивец — хозяин телеги. Больше некому..,

Это был второй урок, полученный мною в ту поездку. В самом деле: кто лучше владельца телеги, стоявшей неподалеку от свальной драки во дворе, мог знать, что курок очень легко вынимается с передка?

В милицейском дознании хозяину телеги была поче­му-то отведена свидетельская роль. Он якобы участия в драке не принимал, а только выгонял перепившихся драчунов со своего двора.

Но когда я начал следствие и спросил двух подозре­ваемых, было ли в руках хозяина двора какое-либо ору­дие, оба ответили, что видали не то короткую палку, не то — шкворень...

Вызванному на допрос владельцу телеги, снятой с пе­редка, я предъявил курок, приобщенный к делу веще­ственным доказательством.

— Расскажи, как было дело. Только не крутись и не путай.

— Чего уж тут тень на плетень наводить! — ответил мужик.— Мой грех — мой и ответ. Согрешил с пьяных глаз... Сколько мне дадут, товарищ следователь?

— Там решат... Ведь намерения убить у тебя не было?

— Что вы?! Ни в жисть! Покойный-то сызмальства мне первым другом был... Я ить думал постращать, ну, а как мне в рожу залепили — обезумел от злости, стал махать курком, почем попадя... Стало быть,— в город? Можно сбираться?

— А что ж ты думал — так в свидетелях и оста­нешься?

— Эх, язви его! Баба с малолетком, а пора покосная… Все водка, будь она проклята!

— «От нее все качества» — ответил я по Толстому. — Иди простись с женой, собери одежду и продукты...

— С милицией отправите?

— Возьми его кучером до Святского,— шепнул Онисим Петрович, которого я на время следствия пригласил понятым,— мужик безвредный...

— Поедешь со мной за кучера. А может быть, и ме­ня чем-нибудь трахнешь?

В глазах убийцы отразилось безграничное изумление.

— Да, господи! Да вы что обо мне думаете? Вить энто вино все...

— «Невинно вино, а виновато пианство!»— настави­тельно сказал Онисим Петрович.— Учишь, учишь вас, ду­раков, а все без толку!..

— Эх, дедушка!.. И не говори! Истинные дураки...

Кучером он оказался никудышным и править опять пришлось деду. Мерин снова проявил прыть такую, что на подъезде к Святскому сам Онисим Петрович уди­вился:

— Смотри-ка! Купили воду возить, а он рысаком ока­зался! — подмигнул мне и добавил: — Сказано: причин­ное место найти... Понял?

Накормив старика, я отправил его домой с почетом:

На милицейской паре, и вознице наказал въехать в Маргары с колокольчиком.

О знакомстве с дедом Онисимом я рассказал Дьяко­нову. Тот расхохотался.

— Послушал бы ты, как он однажды нашего Пахо­мова раскатал! Даром что предрика...

— Знаешь, что меня особенно поразило?

Я рассказал о золотом пенсне, серебряном портсига­ре и плесневелых папиросах. Помянул и о моем предше­ственнике, судебном следователе Малютине.

— Так он же его и кокнул! — снова рассмеялся че­кист.— В тысяча девятьсот десятом Онисим собственно­ ручно топором прервал служебную карьеру надворного советника. Приговорили его к смертной казни через пове­шение, но заменили бессрочной каторгой. По многодет­ности...

— Какая «гуманность»!.. Как будто детям легче, что отца не повесили, а будет до гроба на Сахалине пни корчевать или тачку возить!

— Нет, брат! Тут не «гуманность», а стремление все будущее поколение заклеймить «каторжниками». Если бы повесили, ну и все... «Где ваш отец, молодой человек?» — «Умер». И все тут! А в данном случае: «Где ж ваш па­паша?» — «Каторжанин»... Вот здесь какая «гуман­ность»! Ярлык, клеймо. Вся низость царской Фемиды — как на ладошке... Но Онисим с каторги ушел. Долго бро­дяжил, таежничал, золотоискателем был... При Колчаке дед, несмотря на годы, партизанил в отряде Пахомова… Да, да, в отряде нашего Пахомова! Боевой дед! Силища у него и сейчас неимоверная... А у отца Микешина, имен­но в этом доме, как мне известно, при царе всегда оста­навливался следователь Малютин. Теперь понимаешь, какие аналогии в голове старика могли возникнуть, когда он узнал о твоем посещении ненавистного дома?

— Да ведь четверть века прошло?!

— У абхазцев есть поговорка: «Ненависть у настоя­щего мужчины — подобна вину: чем больше лет выдержи­вается — тем крепче». Вот старик и вмешался. Так ска­зать, «на корню пресек» противоестественное кровосме­шение советской юстиции с царской полицейщиной..,

— Он, что — член сельсовета?

— Нет. Думали мы его даже председателем сделать, но передумали...

— Почему?

— Да не совсем удобно... Как-никак — разбойничек в прошлом, хоть и партизанил. Знаешь, как остро реаги­рует деревня на такие случаи? Де-мол, «разбойничал, а ноне у большевиков — начальство».

— Это что следователя убил?

— Что убил чинодрала — не так уж плохо. Плохо другое... ты портсигар у деда разглядел? Прочел золотую накладку на крышке?

— Н-нет...

— Я этот портсигар хорошо знаю. Там написано: «Викентию, в день ангела. Степан Малютин». Понял? И еще есть у деда серебряный, вызолоченный подстакан­ник. По свидетельству других стариков, знавших убиен­ного господина следователя,— тот возил подстаканник с собой во всех поездках... Вот вещицы оные все дело и портят... Привкус у революционно-террористического ак­та — нехороший... Ясно тебе?

— М-да...

— На кой черт он эти безделушки бережет?.. Умный старик, да не зря сказано: «Иа всякого мудреца...» Зна­ешь, с кем он дружит?

— Ну?..

— Да все с тем же Пахомовым. Водой не разольешь. Иван Иваныч в воскресные дни часто у деда Онисима гостит. Вместе выпивают и рыбачат... А знаешь, кто дал открытый отвод деду при выборах в сельсовет? Опять же — Пахомов. Нюансы, следователь. Психо-нюансы… А ты говоришь: у Достоевского на убийстве одной стару­хи слишком много чернил…