Выломать хворостину здесь, на голом солончаке, было негде. Мерин трубил победу. Я признал поражение.

Подвязав вожжи к облучку, я достал из портфеля то­щее милицейское дознание «Об обнаружении трупа с признаками насильственной смерти в деревне Плескуновке» и при свете последних лучей заходящего солнца погрузился в чтение.

Дело было обычным. Убийство в пьяной драке, по случаю очередного престольного праздника.

Заурядное дело. Но для следователя крайне «неблаго­дарное».

Найти преступную руку, нанесшую смертельный удар в общей свалке*— нелегкая задача.

Предстоял десяток диалогов такого рода:

— Так, значит, вы невзначай убили в драке Смир­нова?

— Да кто ё знат? Може я, а може и не я. Почитай, тверезых никого не было. Ну и я... тоже на ногах плохо держался.

~ Так если вы на ногах не держались, как же могли добежать до телеги, снять ее с передка и выдернуть ку­рок, которым была нанесена смертельная рана Смир­нову?

Известное дело — не мог! Куда там бегать! Кам­нем, однако, мог...

— Установлено, что смерть последовала не от удара камнем, а от удара тележным курком.

— Само собой... Докторица сказывала — курком. Камнем-то не убьешь. Вот рази что по виску ахнуть...

— А вы камнем били Смирнова?

— Може бил, а може и не бил... не помню...

— Так кто же убил Смирнова?

Сакраментальный вопрос. Из пяти-шести подозревае­мых ни один не ответил: «Я убил». Но и ни один не ска­жет: «Я не убивал».

— Кто ё знат... Темень была, ночь, одно слово. Кто кого сгреб, того и лупил... всей околицей дрались... Не помню, разрази меня гром! Истинный Христос — не помню!

— С кем Смирнов был во враждебных отношениях? Может, насолил кому крепко, обидел чем-нибудь, за чу­жой женой ухаживал?

— Ванька-то? Ни в жись не позволит! Самостоятель­ный мужик был покойник. Всем друг. Николи обиды от него не видели.

— За что ж его убили?

— Одно слово — по пьянке. Ошалели, стало быть.

— Значит, вы не считаете себя виновным?

— Не знаю я... Не помню...

Долго будет тянуться сказка про белого бычка, пока наконец «ухватишь» руку, взмахнувшую тележным кур­ком-шкворнем...

Перелистав дознание, я закурил и с унынием осмот­релся. Солнце уже опустилось и только краешек его зо­лотил горизонт.

Рыжий взглянул на меня одним глазом и, видимо, убедившись в полной моей покорности, вдруг сразу, с места пошел вперед широкой, размашистой рысью. Удов­летворился победой или просто проголодался — черт его знает!

В Маргары он привез меня уже совсем вечером, по-темному. Я еще ни разу не заезжал в эту деревню и толь­ко хотел спросить прохожего, где сельсовет, как мерин внезапно свернул к большому дому солидной постройки и огласил деревню заливистым ржаньем...

Вдоль деревни с хохотом парней и визгом девушек шла «улица». Под перебор гармошек высокие девичьи голоса выводили:

Ты Подгорна, ты Подгорна,—

Широкая улица!..

Зычные мужские глотки подхватывали:

Через тебя, Подгорна,

Перепрыгнет курица!

Иих!.. И-их!.. И-их!..

Женские выкрики, залихватски-истеричные, мужской дробный перепляс... Гудит земля под тяжелыми сапо­гами...

Обычное вечернее развлечение молодежи в деревне. Клуба нет. Школа крестьянской молодежи с ее лекциями и спектаклями — за два десятка верст. Избу-читальню построят только через год, а газеты приходят с таким опозданием, что лишь на раскурку. Да и читают их не­ многие грамотеи. У молодежи вкус к газете, журналу еще не привился.

Так и коротают вечера: летом «улица», зимой «поси­делки» с семечками и поцелуями...

Удалось как-то посмотреть на эти «посиделки». Бе­рутся девушки и парни за руки, становятся в круг, поют, раскачиваясь.

Ураза, ураза!

Целоваться три раза!

На воротах воробей,

Целоваться не робей!..

И — целуются. Безлюбовно и без страсти. Никакой любви, но, впрочем, и никакого похабства. Так просто, вроде отбывают некую поцелуйную повинность.

Вообще и «посиделки» п «улица» — целомудренны. Но похабные частушки на улице — совсем не редкость. Новых частушек еще маловато...

Иногда «улица» сталкивается со встречной «улицей». Если парни трезвы, стукнувшись грудью, расходятся мир­но. Если мозг одурманен самогонкой, вспыхивает над двумя шеренгами матерщина, мелькают в воздухе гирь­ки, подвязанные к веревкам. Кистени обрушиваются на черепа и спины, трещат плетни, из которых выдергивают колья.

Визжащие девушки рассыпаются по домам, а пар­ни дерутся с ревом, рвут в клочья праздничные «спинжаки» и рубахи, ломают друг другу переносицы, крошат зубы… А утром, встречаясь на покосе или уборке, беззлобно смеются.

— Здорово я тебя вчера саданул! Глаз-то заплыл! Больно?

— А ты ребра склеил? Зубы разыскал? Гы-гы-гы!...

— Га-га-га!..

Комсомол борется с «улицей». Комсомольцы устраи­вают коллективные читки, антирелигиозные беседы, орга­низуют «агитпосиделки», учат парней товарищескому от­ношению к девушкам, борются с матом и самогоном. Но пока дело подвигается плохо. Сильны еще в кондовой си­бирской деревне тысяча девятьсот двадцать седьмого го­да остатки дикого старорежимного быта. Цепко держит он молодежь, и немало времени пройдет, пока станет она выходить на дорогу в новое...

От «улицы» отделилась девушка, подбежала к ходку, заглянув мне в лицо, сказала:

— Здравствуйте! А я вас знаю — вы следователь с района! Видала в Святском...

И нырнула в калитку. Стукнул залом ворст, половин­ки распахнулись, и рыжий, как к себе домой, ввез меня в просторный двор, окруженный конюшнями, завознями, сараями и еще бог знает какими надворными построй­ками.

Дом зажиточный. Девушка вспорхнула в сени, и че­рез минуту на крыльце появился приземистый мужик с фонарем. Он поднял «летучую мышь», чтобы рассмот­реть меня, и осветил себя.Человек нестарый, с решительным, волевым лицом. Борода сбрита, под носом щетинка светлых усов под­стриженные коротко.

— Милости просим!

— Ну хозяин, —  прошу извинить. В Маргарах я впер­вые. Коню доверился, с него и взыскивайте,— пошутил я.

— Хе-хе-хе... Рыжка дорогу знает! Знает, куда хоро­шего человека привезти... Народный следователь новый? Как же, слыхали. Не в тайге живем... Анка! Распряги Рыжку да приставь. Постоит часок — попой и овсеца мерку--. Ну, пойдемте в избу, не обессудьте, милости про­сим...

Изба — пятистенная. Комнаты убраны по-городскому. Полы выкрашены, домотканых половиков нет, на окнах — тюль и даже граммофон с огромной трубой.

Порхает по кухне миловидная восемнадцатилетняя Анка, хозяйская дочь, собирая на стол поздний ужин для районного гостя. Несет тарелки с пареным и жареным ласковая и обходительная сухощавая хозяйка с откры­тым, бесхитростным лицом русской женщины, клонящей­ся к закату.

— Кушайте, кушайте... Не взыщите: у нас запросто… Кушайте, шанежку берите, сметанки вот, творожку. Свой, не купленный. В районе-то вы такого не достанете... А тут у нас все свое, свеженькое. Колбаски, пожалуйста, своедельной... Кабанчик ножку поломал — пришлось колоть, хоть и не ко времени... Сейчас я еще яишенку спрово­рю... Отец, ты что же это стоишь? Тащи-ка гостеньку гра­финчик с зубровочкой!

— Спасибо, спасибо, хозяин. Не надо.

— Чо так? — удивляется мужик.-- Совсем не прини­маете? Или, может, хворость какая? Так я вам откровенно скажу: от зубровки все болезни шарахаются! После пер­вой еще остаются, ха-ха-ха! По второй — смотришь, у больного уже руки-ноги заходили, а на третьей — все болезни, как рукой снимает!

— Верю, только не хочется.

— А, ну конечно, бывает, случается... У меня тоже иной раз так: не принимает душа и все тут!

Хозяйка метнула в сторону мужа острый взгляд.

— Чтой-то не упомню, муженек, чтобы у тебя душа зубровку не принимала.

Анка, стоявшая у печки, прыснула. Хозяин вздохнул и передвинул графинчик с зеленым пойлом поближе ко мне.

— Анка! — крикнула хозяйка.— Дай-ка мне рюмочку. Тую, венчальную!

Наполнив стаканчик и красивую серебряную рюмку, хозяйка сделала серьезное лицо.

— Ну-ка, гостенек дорогой! С хозяйкой — нельзя не выпить. Обида будет! Хозяйку гость должен уважить! Не нами заведено, не с нами и кончится!

— Что ж поделать?! Как вас звать, хозяюшка?

— Александра Васильевна.

— Ну, будь по-вашему, Александра Васильевна!

— Вот и спасибо, вот и хорошо! Теперь мне отрад­но — гость-то не обидел. Кушайте, кушайте, грибками за­кусите... Своеделошные груздочки. Удались нонче. Жи­вем, если сказать по откровенности... Уж и не знаю, как вас называть? По должности, вроде, не к месту...

— Георгий Александрович.

— Имячко хорошее... Георгий-Победоносец! Вот я и говорю, Георгий Александрович: как Колчака прогнали из Сибири — совсем по-хорошему зажил крестьянин. Сколько те кровопийцы с нас душу тянули! Сколь мыта­рили! Но вот и дождались мы светлого дня. Семой годок идет, как изгинули афицеры, паралик их разбей, а все во сне вижу изгальство ихнее! Отец! Ты что же не налива­ешь себе? Выпьемте все вместе за нашу власть!

Потом Александра Васильевна убирала со стола, про­ворная Анка гремела на кухне посудой, хозяин пошел во двор управиться с конем, а я думал: простые и хорошие русские люди. Надо будет привезти им из района что-ни­ будь в подарок.

В сибирской деревне тех далеких лет каждый приез­жий «деятель» сейчас же становился объектом усиленно­го внимания. Это понятно. Ведь еще и в мечтах нет ра­дио. Газеты доходят через две недели, «киперация» за двадцать верст, и тяга к свежему человеку велика...

Несмотря на поздний час, дом быстро наполнился на­родом. Как водится, первыми просочились сквозь двери вездесущие полуношники-мальчишки, именуемые за буй­ный нрав «ордой». Вслед за ними потянулись озорные хохотушки-девчата и внезапно ставшие солидными парни. Потом, один за другим, степенно здороваясь, стали вхо­дить взрослые мужики.

Я заметил, что не было солдатских гимнастерок, столь распространенных в деревне после войны. Преоблада­ли старинные домотканые зипуны, песочного цвета азямы, домодельная грубошерстная самоткань «шабуров».

Я расстегнул кожанку, швырнул свой портфель под стол, к ногам и, высыпав на кухонный, чисто выскоблен­ный стол, с которого уже сняли неизбежную клеенку, кучку орешков, стал шутить. Ничто так не сближает лю­дей, как шутка... Посыпались вопросы, завязался общий разговор.

Я смеялся вместе со всеми, грыз орешки и даже начал рассказывать какой-то древний анекдот про царицу Ека­терину, когда в избу вошел новый посетитель.

Это был старик лет семидесяти. Рослый и не по воз­расту статный. Лицо суровое, губы плотно сжаты, белые усы и бородка подстрижены аккуратно, по-городскому. Голова с шапкой пышных седых волос не покрыта. И со­всем не похож на стандартных деревенских дедов, лысых, сгорбленных, шарящих перед собой батожком...

У этого глаза не подслеповатые от старости, а живые и властные, с каким-то цыганским огоньком.

Перед ним расступились.

Он подошел ко мне, протянул огромную, словно ло­пата, ладонь и басом сказал:

— Здравствуй, гражданин.

— Здравствуйте. Присаживайтесь.

— И то думаю...

Старик опустился на скамейку, обвел глазами все на­ше собрание и, смотря на меня в упор, заметил:

— Шел мимо. Вижу — окно раскрыто. Постоял, по­слушал...

На минутку взор его задержался на детворе, толпив­шейся у порога.

— Брысь! — громко скомандовал старик.

«Орду», как ветром сдуло. Взрослые почему-то сму­щенно переглядывались, но улыбок я не заметил.

— Так! — сказал старик.— Так!

Наступило общее молчание.

Старец ощупывал меня своим неприятным взглядом, и эта бесцеремонность покоробила. Вежливо, но довольно твердо я спросил:

— У вас, дедушка, ко мне есть вопросы?

Он ответил резко:

— Кому дедушка, а тебе, скажем, Онисим Петрович. А вопросы будут. Перво: объявись, кто ты за человек? Сказывали — следователь. Взаправдашний? Документ у тебя есть?

Я решил: член сельсовета. Достал удостоверение.

Онисим Петрович полез в карман штанов и извлек самодельный футляр-очешник. Я ожидал, что на его мя­систом носу сейчас появятся старинные, перевязанные ниточками или проволокой «дедушкины очки». Но, к мо­ему изумлению, нос старика оседлало изящное пенсне в золотой оправе.

Старик прочитал мое удостоверение, положил пенсне в футляр и несколько смягчился.

— Так. Выходит — всамделишний... Коненшо понынешнему.— И помолчав минутку, вдруг решительно заявил: — Ну, айда со мной!

Припомнив чеховского унтера Пришибеева, я рассви­репел и уже раскрыл было рот, чтобы обрезать старика, но кто-то из мужиков сказал серьезно:

— Сходить нужно, гражданин следователь... Уважь Онисима Петровича.

И два-три человека одобрительно поддакнули.

Я зажег спичку, отыскал под столом портфель и не­ хотя поплелся за стариком. Впрочем, идти пришлось не­далеко — через улицу.

Стол, за которым мы сидели в новой небольшой избе, был пуст. Никаких угощений, обязательных для сибир­ского крестьянина, встречающего гостя.

Мы сидели вдвоем. Жена старика, лишь я переступил порог, не поздоровавшись, накинула на плечи шаль и ушла из дому, наверное, к соседям.