— Что — в цирке работал?

Ну и дьявол!

— Вбейте вот в это бревно гвоздь наполовину. Това­рищи, найдется гвоздь?

От сгрудившихся вокруг нас милиционеров отдели­лись двое, побежали к сараю и вернулись с большим гвоздем и молотком.

— Вот сюда вбейте. На уровне глаз...

Ну, держи серьезный экзамен, товарищ народный сле­дователь.

Пять шагов... восемь... Еще два... и еще два.

Браунинг три раза выбросил легкий дымок. Из трех одна да найдет гвоздевую шляпку.

Так, есть! Гвоздь вбит пулей. Милиционеры смотрят на меня, широко открыв глаза.

— Да милый ты мои человек! — вдруг в неистовом

восторге кричит начмил.— Да где ж такое видано? Ви­дал стрелков, видал! Но то из винтовки! А тут из такой пукалки! Ура товарищу следователю! С таким не чай пить — водку! Смирнов, Рязанцев, Тропинин! Тащите его ко мне! Арестовать его, артиста!

Как я ни упирался — день пропал. Пришлось пить водку. И пить так, чтобы — ни в одном глазу, как гово­рится. Единственный глаз Шаркунова все время наблю­дает. Внимательно и хитро...

Домой меня доставили на лошади начальника мили­ции. Шаркунов провожал и все время спрашивал:

— Как самочувствие?

— Отлично... Завтра утром — не забудьте — дознания на просмотр...

— Слушаюсь! Ну и орел!.. Так, говоришь, всю граж­данскую — на фронтах? Три раза ранен?

— Дважды ранен и тяжело контужен... Да уезжай ты, сделай милость!

Утром следующего дня Шаркунов предстал перед мо­им столом в сопровождении своего помощника с пачкой дознаний. На замечания щелкал каблуками, позванивая шпорами, приговаривал:

— Слушаюсь, товарищ следователь! Будет исполнено, товарищ следователь!

На третий день вернулся из района секретарь райко­ма товарищ Туляков. Он оказался прихрамывающим человеком средних лет, с простым крестьянским, но не бо­родатым, а гладко выбритым лицом. На пиджаке в боль­шой шелковой, вишневого цвета розетке — орден Красно­го Знамени.

— Садись... Семью не привез?

— При первой возможности... Думаю на будущей не­деле дать телеграмму. Вот только мебелишкой кой-ка­кой обзаведусь...

— Значит, не сбежишь... Не сбежишь? Фронтовик?

— Фронтовик. Не сбегу.

— Дел много. Ох и много дел! Вот тут я тебе нако­пил...

Он хлопает ящиками письменного стола и вынимает одну за другой бумаги с размашистыми резолюциями.

— Это из Глазовки. Там председатель сельсовета совсем закомиссарился. Орет на людей, кулаком стучит по столу. Проверишь и доложишь. А вот из Леоновки. Тут, видишь, дело хитрое: послали мы туда недавно новогo учителя, а он с кулачьем схлестнулся. Вместе пьянствуют, школа по неделям закрыта. Наведи следствие. А здесь из Бутырки пишут: водосвятие устроили, черти! Арестуй попов и доставь сюда! Ну, тут таловские сообщают и тоже об учительнице: с парнями шашни затеяла! Любовь на полный ход, парни из-за нее разодрались, а дело стоит. Поезжай и сделай строгое внушение. Если нужно — хахаля арестуй и привези сюда. Подержим в РАО. Пусть охладится.

— М-да...

— Что? Испугался? Не робей — поможем!

— Да нет... Работы я не боюсь.

— Вот и хорошо. От работы сколь ни бегай — она те­бя все одно сыщет... Ну, поедем дальше: в Хомутовке сельсоветчики секретаря сняли. Красного партизана. Якобы — неграмотный. А приняли секретарем кулацкого сынка. Тут, брат, дело политическое. Нужно со всей стро­гостью закона... Да ты что на меня уставился?

— Ничего, я слушаю. Продолжайте.

— В Ракитине попову дочку изнасильничали. Ну это ерунда, потом можешь заняться, когда освободишься!

Я прочитал заявление поповны об изнасиловании и положил в свой портфель. Остальные бумажки сложил стопочкой и оставил на столе.

— Все эти материалы, Семен Петрович, принять к производству не могу.

— Как? Что ты сказал?

— Говорю, что эти бумаги не могу принять...

— Это почему же, дорогой товарищ?

— За отсутствием признаков уголовно-наказуемых деяний.

— Да ты что — в уме?!

Туляков встал из-за стола. На лице его отобразились поочередно: удивление, злость, гадливость...

— Так вот кого нам прислали?! Так, так... Значит, классового врага защищаешь, а советская власть тебя не касаема? Пущай, значит: на местах дис-креди-ди… дискредитуют, а ты будешь поповну оберегать? Так я вас понимаю?

— Нет, не так, Семен Петрович.

Сколько ни пытался я объяснить ему роль и значение народного следователя, который был в то время в рай­центрах фигурой автономной и осуществлял некоторые прокурорские функции, Туляков оставался непоколебимым. Глаза его смотрели на меня открыто враждебно. А когда я напомнил, что для разбора аморальных по­ступков низовых работников советской власти в районе существует инструкторский аппарат райкома и аппарат РИКа, в его взгляде отразилось нечто новое... Так смот­рят на безнадежно потерянного.

Из райкома я вышел подавленный. Вспомнились по­ следние минуты разговора. Туляков демонстративно сло­жил свои «материалы» в стол, тщательно два раза по­вернул ключ каждого ящика, подошел к купеческому железному сундуку, заменявшему сейф, и так же акку­ратно запер и сундук. Показав этим полное «отгоражи­вание» от меня, Туляков вернулся к столу и, глядя на сукно, заявил:

— Извиняйте, гражданин. Я занят...

Я отправился к Дьяконову. Тот, выслушав меня, ска­зал:

— Ты, конечно, был прав. Но оба вы — никудышные «дипломаты». Знаешь, в чем твоя ошибка? В том, что за­был про Ленина. «О революционной законности». Пусть,конечно, не по данному конкретному поводу, а вообще. Тебе бы доказать, что твоя роль — революционная за­конность. По Ленину. И все встало бы сразу на место! Ты полное собрание сочинений Ильича выписал?

— Н-нет...

— Завтра же выпиши. Какой же ты большевик, если у тебя на книжной полке сочинений Ильича нет. Чем ты вообще в жизни и работе будешь руководствоваться? Циркулярами? Ладно, иди с миром...

...Прошло три недели. Однажды я получил отношение из округа. Прокурор писал:

«...По жалобе, принесенной на вас секретарем Святского райкома РКП (б) товарищем Туликовым, произведе­на проверка. Ваши действия правильны».

А еще через пару дней в камере появился сам Туля­ков. Он... сиял.

— Ну, дорогой товарищ, и дали же мне из-за тебя жару! Оказывается — ты был прав! Забудь! И знаешь что? Есть у меня идея одна... Сможешь сделать для рай­онного актива доклад о революционной законности? Ну что там к чему и так дале... Кому, что и за что положено и прочее...

— И кому чем положено заниматься?

— Само собой! Только шибко функционалку не раз­води. Райком есть райком! Понимаешь?

— Понимаю... Попробую справиться...

— Справишься! Законник! Вас бы с Пахомовым спа­рить, предриком нашим.

— Тут — другое дело, Семен Петрович...

— Да я просто так! Думаешь, секретарь райкома совсем из ума выжил? Значит, приготовь тезисы докла­да. Обсудим на бюро и — давай!

Мне хочется улыбнуться: все-таки получается — «твой, дескать, верх, а моя макушка».

Вскоре в селе Святском состоялся первый от сотворе­ния мира доклад: «Революционная законность и ее клас­совая сущность». А Туляков после доклада сказал:

— Здорово! Я тебя с первого взгляда наскрозь по­нял: этот не подведет!

Милый человек и превосходный коммунист все же не мог обойтись без «макушки».

Скоро его послали учиться в краевую совпартшколу...

Онисим Петрович

На дворе — июль. Жаркий и солнечный. Хозяйка ста­ла вывешивать на воздух перины и обнаружила на кро­вати, под матрацем, забытый женой дневник. Подала его мне.

«...Вот уже пятый месяц, как я в Святском. Мужа це­лыми неделями не бывает дома. Решила работать. Завтра пойду в районе. Пусть назначают учительницей, куда-ни­будь верст за двадцать-тридцать. Прямо стыдно сидеть без дела!»

Я .вспоминаю. В один прекрасный день, месяца пол­тора назад, жена явилась торжествующая.

Объявила:

— Столоваться будешь у вдовы Ремешковой. Я уже с ней договорилась...

— Позволь, а ты?

— Еду учительницей в Бутырку... Уже получила на­значение.

— Может быть, следовало сперва потолковать со мной?

— Это бесполезно.

Рассвирепевший, отправился в районо.

— Ты что же вытворяешь, Рукавишников?!.

— А что я могу поделать? Твоя с моей сговорилась и еще судьиху вовлекли... А у меня девять учительских вакансий. Ну, рассовал их неподалеку и поближе одну к другой... Моя так еще обещалась пожаловаться в окруж­ком, если не дам назначения. Говорит: «Советская власть дала женщине равноправие и стоит на страже ее интере­сов! Кончилась тирания мужа!..». Врет, как по-писаному! Она твои тезисы доклада читала.

Я пошел к Дьяконову. Виктор Павлович сказал со вздохом:

— Они после твоего доклада совершенно ошалели. Мужья жалуются: ни днем ни ночью не подступись… Я сам уцелел только потому, что у Верки трое ребят. А то всенепременно бы и я «овдовел».

Прочитав вышеприведенные строчки дневника, я су­нул тетрадь между книг и поплелся в камеру. Поеду ку­да-нибудь. В Большаковском районе убийство.

От Святского до смежного райцентра Большаково со­рок верст. Если не считать промежуточной деревеньки со странным названием Маргары, все эти сорок — сплош­ное безлюдье.

Дорога широкая, изрытая бесчисленными колеями свертков и объездов, проложена прямо по солончаковой степи. Весной — грязь по ступицу. Летом до самого гори­зонта тянется сухая бесплодная пустыня, покрытая тре­щинами белесого солончака. Лишь кое-где чахлая, мут­ная от пыли прозелень подорожника...

Нет здесь ни буйных сибирских трав, ни ярких кра­сок кустарника-ягодника, и на добрых двадцать верст не встретишь ни одного березового колка...

Секретарь моей камеры, семнадцатилетний Игорь Желтовский, часто выражает свои мысли высоким шти­лем.

— Должен вам сказать,— хмуря лоб, говорит Игорь,— на Большаковской дороге ботаника абсолютно не произрастает.

Я люблю Игоря. Он из беспризорников, воспитывал­ся в детдоме. Я познакомился с ним, ведя следствие о растрате, совершенной детдомовским завхозом. Мне по­нравился начитанный, сообразительный паренек, и я при­вез его в район, устроил сперва делопроизводителем РАО, а потом взял к себе Секретарем.

Он очень впечатлителен, честен и романтичен. Да, Игорь прав. Ни черта на Большаковской дороге действи­тельно не «произрастает». Долго-долго трясешься в скри­пучем ходке, а вокруг все та же солончаковая пустошь...

Сбоку от повозки медленно плывут, один за другим, вразброд поставленные на твердых кусочках земли теле­фонные столбы. Это уже от нового: телефон установила молодая советская власть. Но сохранились еще и черно-бе­лые полосатые «версты» — пережитки не столь давнего прошлого. Иногда у околиц попадаются даже уцелевшие черно-белые шлагбаумы...

Солончаки, солончаки... Вспорхнет с обоженной солн­цем земли пигалица с косичкой на лиловой головке, встретится сидящий на столбе нахохленный кобчик... Вот и вся большаковская «зоология», как выразился бы Жел­товский...

Так на все сорок верст. Про сорок современных автомобильных километров шоферы говорят: «раз плюнуть!» Сорок гужевых верст образца двадцатых годов — вдо­сталь наплюешься!

Своей лошадью я еще не обзавелся. Риковский конюх, запрягая мне откормленного коня рыжей масти и узнав, что я поеду без возницы, сказал:

— Хвалить коня не буду. Не мерин, а наказанье восподне! До того ленив, што, тоись, ни один начальник на ем не ездит... Наплачешься... Но других на конюшне нет. Все в разгоне.

Конюх посоветовал мне запастись двумя кнутами. Я не послушался и прихватил лишь один. Солидный, до­бротный, с длинным березовым кнутовищем. Вполне се­рьезное орудие для увещевания любого уросливого ко­пытного.

Но когда я, выехав за околицу села, предварительно погрозил этим орудием, рыжий лишь презрительно фыр­кнул. Эва, мол, чем пугаешь! Мы и не такое видали. И побежал легкой рысцой.

Считая аллюр недостаточным, я намотал вожжи на левую руку, а правой вытянул коня по жирному, лосня­щемуся крупу.

Мне думалось, что последует рывок, и мы помчимся сейчас с бешеной скоростью — верст пятнадцать» в час. Я даже напрягся, приготовился удержаться. Однако ре­зультат получился совсем неожиданный: мерин снова фыркнул, издал неприличный звук, отравив вонью воз­дух, и... остановился, как вкопанный.

О последующем я всегда вспоминал неохотно. Посто­яв минут десять, жирное животное, взмахнув башкой, словно в назидание мне, спокойно тронулось вперед. Гнусный лентяй плелся шагом, еле передвигая ноги, и когда мы выбрались на солончаковый большак, солнце уже основательно скатилось к западу. На ближайшем верстовом столбе была намалевана дегтем пятерка… Итак, впереди тридцать пять верст, непредвиденная но­чевка в Маргарах и потерянный день завтра. Было от че­го рассвирепеть.

С новым потягом бича мерин опять встал на месте и продолжал стоять в полнейшем спокойствии все вре­мя, пока я мочалил кнут о его, подбитую толстым слоем сала рыжую шкуру.

Он был безучастен. Вероятно, крутившиеся вокруг мухи доставляли ему больше неприятности. От мух он хоть отмахивался хвостом...

Но когда пополам переломилось кнутовище и я швыр­нул бесполезные обломки на дорогу — рыжий ожил. Он покосил глазом на лежавшие в пыли остатки кнута, за­драл башку к небу и вдруг, оскалив желтые зубы, несом­ненно торжествующе заржал...