Выслушав меня, прокурор флота, недавний крупный политработник из бывших моряков-аврорцев, угрюмо спросил .

— Что же тебе от меня нужно? Ордер на арест? Скажи, пусть выпишут в канцелярии. Подпишу. А эта,., у те­бя сидит еще или ушла уже?

— Ушла...

Прокурор склонился над письменным столом, давая понять, что аудиенция окончена и я представлен собствен­ным размышлениям.

Прокурор явно не хотел больше никаких разговоров.

Начались допросы.

Дня через три прокурор зашел в камеру. Увидав вы­званного на допрос матроса «Зари» Бондарева, спросил у меня:

— По делу Грицая?

— Да.

— Ордер-то на арест не выписал?

— Нет... Послал повестку.

Наш прокурор был хмурым и суровым пожилым чело­веком. Он редко смеялся, но тут вдруг буркнул насмеш­ливо:

— Гнилой либерал!..

И рассмеялся. Совсем по-молодому расхохотался, и в смехе его явственно звучали нотки удовольствия.

А матрос Бондарев на очной ставке со старпомом Войцеховским вдруг закричал:

— И как только не стыдно вам, Вадим Емельянович?!.. Мало того, что у капитана жену отбили, так еще и помоями его обливаете! Бессовестный вы человек, а еще дальнего плавания моряк!

И Войцеховский раскричался:

— Молчать! Сопляк, мальчишка, матросишка!..

Я прекратил очную ставку п, оставшись один, поду­мал: кажется, странный «туман», окутавший аварию «За­ри», начинает рассеиваться…

В отделе кадров треста «Морзверпром» штурмана Войцеховского мне охарактеризовали положительно, но в не­коем учреждении, весьма осведомленном по части прош­лого и настоящего всех должностных лиц гражданского флота, сообщили, что Вадим Емельянович не столь уж безгрешен, как полагают трестовские кадровики.

Были у Войцеховского «хвосты». Однако к данному случаю отношения эти «хвосты» не имели.

О капитане Грицае тот же осведомленный человек сказал:

— Да так себе... Звезд с неба не хватает. Выбился из матросов... Ну, плавает. Скромно, незаметно. Никаких осо­бых достоинств, а равно и недостатков не отмечалось… Мужичок-середнячок...

Я поинтересовался:

— Пьет?

И осведомленный человек поинтересовался:

— А ты?

— Что — я?

— Пьешь?

— Гм!.. Ну, иногда, по воскресеньям... в кругу семьи и друзей. Но речь не обо мне, а о Грицае.

— Ну, вот так же и Грицай. Бывая на берегу, выпи­вает. Иногда. По воскресеньям. В кругу семьи. А друзей у него — нет...

Перелистывая жиденькую папку, осведомленный чело­век усмехнулся.

— Между прочим, по части Грицаевой семьи... Я бы от такой жены мертвую запил бы. Не жена, а...

Он охарактеризовал супругу капитана Грицая в весь­ма несдержанных выражениях.

— Пожалуй, ты прав,— заметил я,— один свидетель говорит, что эта мадам с Войцеховским спуталась...

— Знаю. А до Войцеховского жила с Н. и с X. И еще — с В. и с П. Выбирает моряков пообеспеченнее, тех, что ходят в загранку и дружат с «Торгсином».

— Но Войцеховский-то лишен права заграничного плавания, за спекуляцию.

— Э-э-э!.. Тут, брат, дело другое. У Войцеховского родной дядя в Москве,— во какой козырный туз! Рукой не достанешь. С самим «хозяином», говорят, чаи гоняет. Войцеховского на днях должны были откомандировать в Наркомат флота для нового назначения. На Черное море. Вот Грицаихе и нужно было избавиться от мужа и мота­нуть с Войцеховским от наших хладных скал... Хватит с тебя. Остальное — сам.

— Ясно. Спасибо. Один лишь вопрос: знает ли Грицай о похождениях супруги?

— Нет... Когда ему! В море все время.

— Так. Ясно. «Капитан ушел из дому, а жена идет к другому». Остался на берегу штурман. Уверенность в безнаказанности...

— Думай, что хочешь...

Прошло много лет с тех пор, как корпус «Зари» про­шуршал по песку в Амурском лимане, а я все еще не мо­гу дать себе отчета: почему вместо «Отдельного требова­ния об аресте и препровождении означенного гр-на Гри­цая в порт Владивосток этапным порядком» я послал капитану «Зари» даже не официальную повестку, а хоро­шее товарищеское письмо...

Чего было проще: по готовенькому адресу — ордер. Ап нет. Не послал «отдельного требования» в благовещен­скую милицию. Наверное, вот почему: однажды был у ме­ня подследственный. Плюгавенький мужичонка из кате­гории заядлых прохвостов, давно утративших совесть и честь. Он обвинялся в хищениях. Но обладал хитрым, из­воротливым умишком, он, как это иной раз бывает, мучил и меня и экспертов-бухгалтеров тонкой юридической ка­зуистикой.

Как-то я сказал ему:

— Зачем вы крутитесь, словно береста на огне? Ведь все равно я докажу вашу вину...

Он, помню, облизал тонкие бесцветные губы и ухмыльнулся. Закурив папиросу из моего портсигара, ответил:

— Разрешите, так сказать, метафору? Коротенько: вы — охотник, а я — заяц. У вас — ружье. А у меня что?.. Кустики, «скидки», «двойки», «тройки», петли... Ну-с, пе­рейдем к следующему номеру вашей программы: обвине­ние по пункту седьмому. У вас не допрошены Петров и Федоров, а между тем Петров и Федоров...

— «Скидка», «двойка»? — перебил я.

— Нет, просто деловая часть нашей беседы. Соблаго­волите разыскать этих лиц и допросить по существу сле­дующих вопросов...

Когда я разыскал Федорова и Петрова и те дали унич­тожающие для обвиняемого показания, «заяц» ничуть не смутился. Он назвал полдюжины новых фамилий. Разы­скали и тех, и они дали убийственные показания. Мне стала непонятной эта странная тактика защиты.

— Ваши приемы — это бумеранг. Он попадает в вас же...

Подследственный ухмылялся и молчал. А в конце след­ствия он попросил передопросить его и «взял по делу» всех допрошенных свидетелей, оговорив их... не в соуча­стии, нет — для этого он был достаточно умен, но в новом аспекте дела получился фон. Фон, объективно способство­вавший хищению, и на этом фоне личность обвиняемого стала маленькой-маленькой, такой крохотной, что приме­нять какой-либо чрезвычайный закон просто было бы не­целесообразным. В то же время и группы, шайки расхи­тителей,— не было…

«Заяц», вместо грозного закона от седьмого августа тысяча девятьсот тридцать второго года, отделался легки­ми ушибами сто шестнадцатой статьи.

Теперь вспоминая этого типа, а заодно и капитана Грицая, я думаю: станет ли настоящий охотник стрелять в зайца, если тот выкатится из кустов, усядется в деся­ти шагах от стрелка, и будет спокойно ждать выстрела? Нет, настоящий охотник в таких случаях не стреляет, чтобы не потерять всякое к себе уважение...

А следователь, как ни рассуждай о следовательской объективности, всегда немножко охотник...

И я «не выстрелил» но благовещенскому зайцу аре­стом и этапированием.

Я написал Грицаю, что прятаться бесполезно и стыдно, что авария незначительна, жертв нет, убытки невелики, что возможен относительно благополучный исход дела без трибунальской концовки. Советовал немедленно приехать...

И вот в камеру вошел сорокалетний человек с седыми висками и лицом, навсегда обожженным морскими ветра­ми. Хрипловато представился:

— Грицай...

Потом вытащил из кармана старенький, обшарпанный и покрытый пятнами ржавчины браунинг и положил на стол.

— Возьмите, пожалуйста...

Я крепко пожал ему руку.

— Спасибо, капитан. Вы поступили честно и мужест­венно, приехав сюда добровольно. Дома не были?

— Нет. Прямо с вокзала — к вам... Скажите, товарищ следователь, вы мою жену давно не видали? Как она… здорова?..

— Да, все в порядке... Ну об этом мы еще поговорим.

А теперь пойдемте в столовую нашу, пообедаем. Двенад­цать — адмиральский час.

— Позвольте!.. А разве вы меня сейчас в домзак не отправите?

— Да нет, никакой необходимости не вижу.

— А жена писала, чтобы я ни в коем случае не появ­лялся в прокуратуре... что мне грозит, по крайней мере, десять лет... Писала, чтобы я не отлучался никуда из Бла­говещенска. А обедать, спасибо,— не хочу.

— Ну, чего не выдумает насмерть перепуганная жен­щина! — Я развел руками, подумав: поистине нет предела подлости этой бабы!..

— Но, когда я получил ваше письмо... стало мне стыд­но. Ладно, думаю, сидеть так сидеть... Поеду, убью Бойцеховского и — в тюрьму! За все сразу!

— Тише! Разве такое следователю говорят?! Пойдем­те, представимся прокурору, если не хотите поесть.

Прокурор сидел за столом, уткнувшись в ленинский том. Узнав, кого я привел, кивнул на стулья.

— Садись, капитан. Набегался досыта?.. Ну и молодец, что вернулся. Рассказывай.

Грицай мял в руках старенькую, выцветшую фураж­ку. Сидел на краешке стула, вытянувшись, как солдат перед фотоаппаратом: правая рука держит фуражку, ле­вая вытянута к колену. Прокурор, взглянув поверх оч­ков, бросил:

— Ты чего, словно в генеральской передней сидишь?.. Сделай милость: сядь на стул всем задом, а то, чего доб­рого, свалишься!

Беглый капитан несколько осмелел, улыбнулся жалко, смущенно.

— Ну? — спросил прокурор, сложив и спрятав в стол темно-красную книгу с силуэтом Ильича.— Ну, что мол­чишь? Выкладывай все!

— Да что ж рассказывать? Ведь вы и так, наверное, все знаете. Виноват кругом... Но сбежал не от вас, а от себя... Хотя все равно вернулся бы во Владивосток: надо было пристрелить Войцеховского.

— Что?! — вскинулся прокурор.— Ты в уме или окон­чательно рехнулся? Тебя ведь накануне аварии кандида­том в партию приняли, а мелешь совсем несуразное!.. Чем тебе Войцеховский дорогу перебежал?

Грицай вздохнул, потом попросил разрешения заку­рить, но, не раскурив, положил папиросу обратно в короб­ку. Молчал долго... Наконец сказал:

— В партию меня зря приняли... такие, как я, партии не нужны. Таких — за борт майнать нужно... А Войцеховских — стрелять, как шкодливых псов, что по чужим дворам бегают... Я и сбежал, чтобы в Благовещенске свой пистолет взять. Он там у приятеля моего хранился. А тут, в аккурат, два письма: от жены и от следователя, вот от них, то есть (кивок на меня)... Жена призналась в... что она с Войцеховским. Умоляла простить. О дочке писала… Да вот, прочтите, пожалуйста...

Он извлек из внутреннего кармана бушлата толстый пакет: объемистый бумажник с разными документами. Па­кет, по морскому обычаю, был завернут в клеенку и пере­тянут резинкой.

— Сейчас, сейчас, я найду это письмо...— Грицай то­ропливо рылся в каких-то старых документах, в конвер­тах и продолжал рассказывать: — Разыскал, значит, я своего приятеля, забрал браунинг и — на поезд. Уже здесь, на вокзале, встретил ребят знакомых из треста. Узнал, что «Заря» в рейсе и Войцеховский на судне... Домой? Расстреливать жену и дочку? А он, собака, останется жив?!.. Нет! Лучше уж сразу в домзак, чем так мучить­ся... Вот оно письмо!

Он подал письмо. Прокурор бегло просмотрел его, вло­жил в конверт, подумал, затем опять вынул из конверта и толстым красным карандашом подчеркнул несколько строчек. И передал мне.

— На-ка... Познакомься.

Я читал:

«...Была у следователя. Зверь, а не человек! Кричал на меня, ногами топал, требовал твой благовещенский ад­рес. Говорит: нам все известно, а вы, советская женщина, укрываете государственного преступника! Понимаешь, Сашенька, родной мой?!.. Ну подлая я, нехорошая, увле­каюсь, но ведь я твоя, твоя до гроба!.. И Аленка руку приложила, (на чистом месте между текстом листка была обведена карандашом детская ручонка), а я тебя не вы­дала. Посылаю немного денег. Живи в Благовещенске, никуда не выезжая до моего приезда, а то здесь, во Вла­дивостоке, тебя ищет десять лет тюрьмы. Войцеховского я послала к черту! Так: блажь была, дурь мимолетная...»

— Прочитал? — насупился прокурор.— Пиши объяс­нение!..

— Помилуйте, Иван Михайлович! Вранье же! — воз­мутился я.

— Сам знаю. Вранье. А объяснение пиши...— он пе­ревел глаза на Грицая.— Ну, вот что, капитан, слушай: твои отношения с женой — это ваше частное дело... А в партию, верно, тебя поторопились... Человек ты в годах, а много из тебя еще надо блох выколачивать... Но и в домзаке тебе места не найдем. Там поважнее персоны: не выгонять же их ради такого блохастого?! Мы с начальни­ком твоим уже решили: назначить на другую шхуну. Старпомом. Пойдешь?

— Господи! Камбузником, гальюнщиком! Лишь бы на море...

— Дурь о Войцеховском из башки выбрось! — строго сказал прокурор.— Жизнью человека может распоряжать­ся только наше государство. А тебе, мил-человек, такого нрава не давали. Понял? Ну, идите оба. Допроси его для окончания дела и выноси постановление о прекращении… Да, вот тут еще одна штука,— прокурор выдвинул ящик стола, порылся в нем и достал какую-то официальную бумажку со штампом,— отношение есть: новый капитан «Зари» Лукьянов просит выяснить, куда девались достав­ленные на шхуну перед аварией судовые деньги? Две ты­сячи триста.

— Как куда? — опешил Грицай.— Я же накануне пе­ред выходом в рейс всю наличность передал Войцеховскому!..

— А капитан Лукьянов пишет, что Войцеховский го­ворит — деньги у тебя... Скажи откровенно: пропил, что ли?..

— Что вы говорите! Деньги команды — трудовые деньги!.. Разве такие деньги можно пропить, присвоить?

Перед выходом в рейс отдал Войцеховскому...

— Свидетели были? — строго спросил прокурор.

— Н-нет... никого в каюте не было.— Но — есть распи­ска Войцеховского. Собственноручная. Вот, пожалуйста!

Грицай разложил на столе весь свой документальный архив и стал искать расписку. Среди пачки квитанций, писем и всяческой бумажной дребедени внезапно сверк­нул серебром и рубиновой эмалью орден Красного Зна­мени. Прокурор чуть подался назад.