Мелькнула мысль — надо подарить ее Раисе, но работник контрразведки, руководивший осмотром, вытаращив гла­за, схватил меня за руки:

— Положи! Страшная штука! Это для провалившихся шпионок — смесь яда «кураре» с цианистым калием и еще с чем-то. Во время ареста мазнет дамочка, на глазах всех, себя по губкам, лизнет язычком и — как из нагана!..

Арестованный шпион не был иностранным подданным. Он просто служил на заграничном пароходе, часто прихо­дившем во Владивосток. В прошлом — белогвардеец гене­рала Дитерихса, он сказал с полной откровенностью:

— Моя роль сводилась к «почтовому ящику», а эту шлюху я в каждый рейс всюду таскал с собой по городу в качестве... громоотвода, что ли... Очень, знаете ли, эф­фектная баба: внешне ничуть не уступит нашим эмигри­ровавшим баронессам и графинюшкам. Я ее однажды показал даже своему «хозяину» — он сюда приезжал в качестве запасного капитана, дублера... Так хозяин при­казал намекнуть Раисе на возможность безбедной жизни, там, на островах.,,

— Ну и что же? Дала согласие? — осведомился допрашивавший чекист.

— В том-то и дело, что сразу взбесилась. До этого пред­ложения она ничего не подозревала, а тут — пошло!.. Ста­ла задумываться. Только не об островах, а совсем, на­оборот... Я уж хотел ее вывезти прогуляться по морю на шлюпке или угостить губной помадой, да вдруг эти… «охотники»... Если не секрет — сколько вы Раисе за меня заплатили?..

Как его ни убеждали, что. поступок Раисы Павловны продиктован чувством патриотизма,— шпион не верил. Твердил:

— Вот дура проклятая! Ну, попросила бы меня при­бавить, если уж не хотелось расставаться с этой трижды проклятой родиной — ведь я не идиот, отлично понимаю, что без денег ничего не делается. Я бы ее озолотил... Не­ужели вы ваших агентов так дорого оплачиваете?.. Нет, нет, не уверяйте меня — я не идиот. Я знаю цену вещам и людям.

Он так и остался неисправимым идиотом весь послед­ний отрезок своей жизни.

Авария капитана Грицая

— Можно к вам?..

— Да, пожалуйста...

— Здравствуйте... Я — жена Грицая.

— ?..

— Жена капитана Грицая... того, что посадил «Зарю» на камни и сбежал... Мне сказали, что дело у вас...

Дело действительно было у меня. Опытный и немоло­дой уже моряк-тихоокеанец, капитан малого плавания Александр Алексеевич Грицай, командовал зверобойной шхуной «Заря». Плавал много лет безаварийно, выполнял навигационно-производственный план, считался неплохим командиром и давно бы уже вышел в «большие капита­ны», да не хватало образования. А тут еще — внезапная авария: глубокой ночью вел капитан Грицай свое двух­соттонное суденышко извилистым фарватером Амурского лимана и оплошал — вылез на песчаную банку. Именно на песок, а не на камни, как говорит моя посетитель­ница...

— Валя! Дайте дело об аварии «Зари»! Присядьте, гражданка Грицай. Сейчас я просмотрю дело, а потом к вашим услугам.

У меня выработанное годами правило: в разговорах с невызванными, «инициативными» посетителями идти не «от частного к общему», а наоборот.

Я перелистываю подшивку милицейского дознания. Вот показания старпома шхуны:

«...Когда мы ночью выскочили на мель, все еще стоял туман, видимость по горизонту — меньше кабельтова. Ве­хи и буи не просматривались. Сдавая вахту капитану, я предложил встать до рассвета на якорь, но тот грубо от­ветил: «Рекомендую мне не рекомендовать! Ступайте к себе отдыхать!» Я ушел в свою каюту, а спустя час вы­летел из койки от сильного толчка. Поднявшись на мо­стик, я определил, положение: мы выскочили на песча­ную банку, немного не доходя до амурского бара. Шхуна легла на левый борт. Ветра не было, и волнение не пре­вышало одного-двух баллов. Капитан Грицай в этот мо­мент стоял у смотрового окна мостика, опустив голову и охватив ее руками. Он сказал мне не обертываясь: «Това­рищ старпом, примите командование. Я — болен». Он по­шел к двери мостика, цепляясь руками за каждый выступ. Я сперва приписал это наклонному положению судна, поскольку мы сидели на банке со значительным креном, но когда он проходил мимо меня, я почуял сильный запах спиртного и понял, что Грицай — пьян.

Вступив в командование судном, я приказал сбежав­шимся на мостик членам команды встать по своим ме­стам, согласно аварийному расписанию, убедился, что стрелка аксиометра стоит в диаметральной плоскости суд­на, и дал в машину «полный назад». Однако все попытки сняться с мели собственными силами, как-то: завозом верпа, подработкой винтом грунта и так далее, оставались безуспешными, и я приказал радисту запросить помощь из Николаевска. Спасательный буксир пришел лишь к 15 часам следующего дня, снял нас с банки, и мы при­шли в Николаевск собственным ходом. Все последующее за аварией время капитан Грицай не выходил из своей каюты, отказался от обеда, закрылся на ключ и никого не впускал к себе. Я находился на мостике безотлучно до прихода в порт. Когда мы бросили якорь на рейде, капи­тан вышел на палубу, приказал боцману спустить шлюп­ку-тузик и один, без матроса, уехал на берег. Спускаясь в шлюпку, Грицай сказал мне: «Я еду доложить об ава­рии портовому надзору. Продолжайте командовать суд­ном». При разговоре присутствовали боцман Наливайко и матрос, спускавший тузик. Кто именно — не помню.

ВОПРОС: Скажите, был ли капитан Грицай пьяным в этот последний ваш с ним разговор?

ОТВЕТ: Безусловно. Он еле-еле держался на палубе, с трудом спустился по штормтрапу в шлюпке, долго не мог вставить весла в уключины и греб безобразно, как необученный матрос.

ВОПРОС: Вином от него пахло?

ОТВЕТ: Конечно. Можно сказать — разило на всю па­лубу.

ВОПРОС: В каких отношениях вы с капитаном Гри­цаем?

ОТВЕТ: Отношения нормальные, хорошие.

ВОПРОС: Выпивать вместе с Грицаем вам приходи­лось когда-либо?

ОТВЕТ: Нет. Я вообще — не пью совершенно.

ВОПРОС: Как судоводитель Грицай — квалифициро­ванный?

ОТВЕТ: Откровенно говоря — так себе. Посредствен­ный. Кроме того систематически выпивает, хотя и скры­вает это от экипажа.

ВОПРОС: Что еще можете показать по поводу аварии?

ОТВЕТ: Больше ничего показать не могу. Протокол мне прочитан, записано с моих слов правильно, об ответ­ственности по 95 статье УК за ложное показание объяв­лено, в чем и расписуюсь. Старший помощник капитана шхуны «Заря»

Войцеховский.

Допросил: уполномоченный Николаевского отделения

транспортной милиции Суслов» .

Протокол допроса свидетеля Бондарева

«...Категорически утверждаю, что в ночь аварии, когда я стоял у руля, в вахту капитана Грицая, последней был совершенно трезв, но казался очень больным. Все время смотрел безотрывно в открытое окно мостика, охватив го­лову руками, и не произносил ни слова. Мне курс был за­дан только в начале вахты, и я держал судно по заданно­му курсу».

Пробежав глазами эту часть дознания, я почувствовал острое желание посмотреть на Войцеховского и Бондарева — кто же из них врет? И зачем, ради чего!..

Жена Грицая сидела терпеливо на диване и читала какие-то письма. Я покосился на нее и стал перелистывать подшивку далее.

Допрошенный боцман «Зари» Наливаико показал, что определить состояние капитана Грицая, когда тот покидал судно, не может, так как был занят спуском шлюпки и работал на талях. Как Грицай спускался в тузик по штормтрапу, вставлял весла в уключины и как греб, отва­ливая от судна, боцман не заметил, не обратил внимания. Аналогичное показание: «Не заметил, не обратил внима­ния» было записано и в протоколе допроса матроса, рабо­тавшего на талях, вместе с боцманом.

Показания других членов экипажа были уклончивыми: «Я в ту ночь спал крепко и ничего не помню», «Склонен ли капитан Грицай к выпивке — не знаю. Сам пьяного не видел»; «Не знаю». «Не замечал».

Из прочих документов дознания следовало.

Заключение аварийного инспектора:

«Авария малозначительна, убытки небольшие (сто­имость рейса спасательного парохода), судно повреждении не получило и вполне пригодно к дальнейшему плаванию».

Заключение капитана порта:

«...Находясь на мостике во время ночной вахты, капи­тан малого плавания Грицай допустил грубые нарушения, шел в тумане на полном и среднем ходах, хотя при пла­вании в узкости, даже без тумана был обязан сбавить ход до малого; не руководил действиями рулевого; в момент аварии бросил командование судном; придя в порт, не до­ложил об аварии рапорт и скрылся. Все это относится к тяжким нарушениям уставных положений, и капитан Грицай подлежит розыску и привлечению к судебной ответ­ственности».

— Тут мы сегодня еще получили по делу Грицая вот

это,—  секретарша Валя положила передо мной клочок бумаги.

Ничего имеющего связь с делом здесь не было. Рукой Вали было нацарапано: «Обратите внимание: какая фря! Пришла за мужа просить, а сама ногти полирует. И губы намазаны до бесчувствия».

Я подавил улыбку. Наша секретарша была очень ори­гинальным созданием. Образцом поведения она считала комсомольцев гражданской войны и любила выражать свои выводы о посетителях прокуратуры самым непосред­ственным образом. Вале было восемнадцать лет. Она вы­просила у прокурора старенькую кожаную куртку и не расставалась с этой одеждой даже в самую жаркую по­году. Губную помаду, завивку, маникюр — Валя прези­рала.

Пробежав записку, я перевел глаза на «фрю»...

Есть такой тип женщин: телосложение, как писал до­революционный писатель Арцыбашев — «божественное», а лицо... Как бы приставлено от другой фигуры: грубое, топорное, с негритянски-чувственными губами, маленьки­ми и невыразительными глазками, толстым носом.

Порвав записку и взглядом выпроводив Валюшу за дверь, я спросил:

— Чем могу служить, гражданка Грицай?

Я уже был готов услышать обычное: «Товарищ следо­ватель! Умоляю вас!»,— после чего следуют полный тоски и душевной муки скорбный взгляд, сдавленное рыдание и нервическая скороговорка: «Спасите его, ради бога! Не разрушайте нашу семью! Пощадите!»...

Дальше обычно шла игра на самых чувствительных струнах следовательского сердца: «...Вы единственный че­ловек, от которого зависит судьба трех (в зависимости от обстоятельств — четырех, пяти и больше) людей!.. О вас так хорошо отзываются...»

Бывают и более сильные приемы: «Ах, мне нехоро­шо!.. Расстегните, пожалуйста, платье... отведите меня на диван... О, господи! Я готова все сделать, чтобы развеялся этот кошмар!..»

А ежели и такие сильно действующие средства не по­могают — истерика.

Я всегда держал наготове пузырек валерьянки и хо­лодную воду в графине.

Но в данном случае произошло нечто другое. Женщи­

на подошла к столу и преспокойнейшим образом заявила:

— Я получаю письма от Грицая. Он скрывается в Благовещенске. Сообщил свой адрес. Умоляет приехать к не­му, но я не могу свою дальнейшую судьбу связать с пре­ступником!.. Пусть Грицай понесет заслуженную кару.

Рука в изящной замшевой перчатке положила передо мной письмо в голубом распечатанном конверте.

— Здесь его адрес. До свидания.

Она направилась к выходу. Строгая, элегантно одетая.

Преисполненная благородным негодованием к преступнику-мужу.

Оправившись от изумления, я задержал ее:

— Одну минутку, гражданка Грицай! Присядьте, по­жалуйста. Я обязан задать вам несколько вопросов.

Гражданка Грицай взмахнула отлично подрисованные ресницы и дернула плечиками.

— Да? О чем же?..

— Необходимо кое-что уточнить... Давно вы состоите в брачных отношениях с Грицаем? Есть ли у вас дети? Извините, но я вынужден коснуться отдельных деталей...

Она, чуть улыбаясь, милостиво согласилась.

— Да... Я понимаю вас... В брачных отношениях (ска­зано было с легким оттенком иронии) мы с Грицаем со­стоим пять лет. Есть и ребенок. Четырехлетняя дочка.

Прекрасно знаю и ваши следующие вопросы и постараюсь ответить на них сразу. Живем мы хорошо. Муж меня не бьет, мне не изменяет. Я — тоже... Словом, он меня впол­не устраивал до тех пор, как стал преступником.

Меня начинала раздражать эта ироническая осведом­ленность.

— А теперь не у с т р а и в а е т ?

— Нет. Не устраивает. Я не жалкая плаксивая баба, к каким вы привыкли в своем кабинете. Я же вижу, что вы крайне удивлены. А удивляться нечему: я с о в е т ­с к а я женщина и не могу поступать, как пишут... в не­которых романах.

— О, вы даже романы читаете?

— Редко. Иногда, от скуки. Настоящая жизнь — очень проста, прозаична, и нет в ней никакой романтики... Вы не находите, что наш разговор на отвлеченную тему не­сколько затянулся?..

Вынув из серебряной сумочки губной карандаш, она легонько тронула им губы, даже не взглянув в зеркальце. Этаким заученным жестом, как подносят ко рту столовую ложку.

Тут я рассвирепел настолько, что... поймал себя на сте­реотипной фразе;

— Больше вопросов не имею...

Этой фразой пользуются незадачливые прокуроры на судебных процессах, потерпев фиаско от защиты... Я был окончательно выбит из колеи и, когда хлопнула дверь за гражданкой Грицай, даже налил себе стакан воды из гра­фина, припасенного для посетительниц. Ух, черт... Вот баба!

Я извлек письмо из синего конверта. Собственно гово­ря, письма не было: в конверте лежал обрывок письма с благовещенским адресом сбежавшего капитана, написан­ный, по-видимому, его рукой.