— Почему не носишь орден? За что получил?

Грицай смутился. Промямлил:

— Давно еще. Когда партизанил...

— Так... Ну, где расписка?

— Вот: «Я, старший помощник капитана промысло­вой шхуны «Заря» Войцеховский В. Е., получил от капи­тана Грицая на выдачу зарплаты команде две тысячи рублей, в чем и расписуюсь».

— Угу! Дай-ка сюда эту бумажку... постой, постой, товарищ капитан, в тресте было написано — для «Зари» две тысячи триста двадцать рублей, а почему же распи­ска на две тысячи?

— Триста двадцать — это моя зарплата. Я взял.

— А в ведомости расписался?

— Конечно... Впрочем, нет, не расписался. Ведь зар­плату принесли на судно за два часа до снятия с якоря… нет, не расписался.

— Как же так, братец?!.. Экой ты, а еще орденонос­ный капитан!

— Мне не до того тогда было... Сдал я две тысячи Войцеховскому в кают-компании, вернулся в свою каюту после съемки с якоря, смотрю: на полу конверт заклеен­ный. Поднял, разорвал — анонимка... Пишут, что Войце­ховский живет... с моей женой... Жалостное письмо та­кое... И видать, что кто-то из наших, со шхуны... Прочи­тал я ту анонимку, и стало у меня перед глазами темно… Вроде туман, только красный... Не на жену обиделся: женщина — что? Она вроде кошки — кто приласкает, к тому и ластится... А Вадимке-подлецу — решил — не жить! Ведь я его на шхуну взял, когда за спекуляцию с Мор­флота выгнали. Пожалел, приветил... Долго сидел я так, словно в затмении. Разные мысли в голове мелькали в те часы... Сперва думал — топором пожарным его по башке, только поразмыслил — нельзя. Придется сразу в тюрьму садиться. А как же жена с дочкой?.. Нет, думаю, надо его, гада двуногого, так устукать, чтобы никто никогда не узнал... Тут и вспомнил о браунинге своем, что в Благо­вещенске хранился. Вахту от Войцеховского принял, а сам смотреть на него не могу и что вокруг делается — не понимаю. Трезвый, а хуже пьяного. Еле-еле за курсом наблюдаю, а туман уже не в башке, а за бортом — зги не видно... А я рукоятку машинного телеграфа на «полный вперед» поставил. Тут и случилось: трах! Зашипела шху­на, загремело все и повалилось... Я совсем потерял голо­ву, ушел в каюту. Разговаривать с Вадимкой не в силах… До утра рвал зубами подушку. Вспоминать и сейчас — стыдно... Ну, утром пробрался в Николаевск, потом на «речника» билет купил и — в Благовещенск... Вот так было, товарищи.

— Хорошо,— сказал прокурор,— хорошо, что ты не сделал страшного преступления — убийства. А теперь все поправится. Супруга твоя, видимо, образумилась... с кем грех да беда не бывает!.. Ну идите, идите оба... А с день­гами выясним, разберемся позже. Только расписку мне оставь.

Допрашивая Грицая формально в качестве обвиняемо­го, я спросил:

— Были ли вы пьяны в ночь аварии? Откровенно, Грицай. Ведь дело все равно уже решено. Мне это нужно для проверки некоторых обстоятельств. Поэтому прошу, убедительно прошу: только правду!

Он ответил, глядя мне в глаза, торжественно и серь­езно:

— Клянусь честью моей партизанской, орденом своим клянусь,- дочкой — был трезвым.

— Хорошо. Еще один вопрос: ну, допустим, пристре­лили бы вы этого прохвоста Войцеховского, а... жена?

Как поступили бы вы с ней, если бы пошли на сознатель­ное, обдуманное преступление?..

— Я же говорил уже, у прокурора... Женщина, това­рищ следователь, та же кошка: кто погладит — к тому и льнет...

— Значит, не тронули бы ее?

— Люблю я... простил бы. Да я уже простил...— Гри­цай отвернулся в сторону и глухо спросил: — Что же мне теперь делать, товарищ следователь?

Глаз его я не видел, но по тону почувствовал: скажи ему сейчас что угодно — выполнит. Какое-то душевное опустошение было в голосе...

— Валяйте домой, Грицай, поцелуйте дочку! Небось, соскучились?

Грицай конфузливо махнул рукой, горячо пожал мне ладонь и ушел, а в камеру вошла Валентина.

— Я все слышала,— Валюта поджала губы,— ну и размазня! Гречневая каша, а не боевой партизан! И ор­ден-то ему дали, наверное, за какое-нибудь...

Договорить она не успела. В дверях стоял прокурор.

— Зайди ко мне, следователь...

В кабинете он продолжил:

— Слушай... Расписка, выданная Грицаю Войцеховским, датирована месяцем ранее... Понимаешь? Вот, гля­ди сюда: деньги были получены на шхуне двадцатого ав­густа, а расписка датирована... двадцатым июля. Зарпла­та — капитан Лукьянов сообщает — так и осталась невыданной до сего времени. Одно из двух: или Грицай день­ги пустил на ветер, а отчитался перед нами с т а р о й не­действительной распиской, или... Войцеховский, видя, что капитан в состоянии полной депрессии, воспользовался этим обстоятельством и написал расписку, намеренно да­тировав ее... прошлым месяцем, а деньги после побега Грицая с судна — присвоил. Понимаешь, какая петруш­ка?.. Как только «Заря» вернется из рейса — немедленно, еще на рейде,— обыск и арест Войцеховского!..

— А если первый вариант?

— Не верю!.. Не может быть. Не тот тип человека! А для Войцеховского — вполне возможно. На тебе отно­шение капитана Лукьянова и эту расписку. Начинай следствие по другому поводу.

Уже наступил вечер, и синева густо закрасила окна.

Я в этот день не ходил домой и собирался перед обыч­ным ночным следовательским бдением подремать малость на диване. Прокурор, его помощники и мои коллеги уш­ли, когда в двери робко постучались.

— Прошу!.. Кто там?

В комнате появилась жена Грицая. Какая-то облез­шая, полинявшая... И тут произошло почти то, что мною предполагалось при первой встрече.

— ...Умоляю вас! Ради бога, пощадите меня! Не рас­сказывайте мужу...

— Минуточку, гражданка Грицай! Но ведь у вас, ка­жется, уже все отрегулировано.

— Он простил мне увлечение. Он бесконечно добр и благороден, мой муж... Но он не простит мне, что я вы­дала его благовещенский адрес. Пока он думает, что вы добыли адрес каким-то другим путем... Завтра он придет получать у вас справку о прекращении дела и обязатель­но спросит... Если вы скажете правду — вы станете убий­цей!

— Грицай сдал оружие...

— Боже мой,— это же пустяки! Он может купить ружье, наконец, убить можно простым топором... А он — убьет!

По ее лицу текли неподдельные, горючие слезы. Но это не были слезы раскаяния. Это были слезы страха. Безумного страха, и она стала мне совсем омерзитель­ной... Но я вспомнил обведенную карандашом в письме детскую ручонку и брезгливо ответил:

— Хорошо. Ваш муж не узнает об этом...

Услыхав ответ, она мгновенно оправилась, вытерла слезы и вдруг совсем спокойно уселась на стул, заложив ногу на ногу. Красивые ноги в красивых шелковых чул­ках и в лакированных туфельках-лодочках.

— Нет, а каким негодяем оказался Войцеховский?! — сказала она теперь уже тоном спокойного удивления.— Не могу простить себе, как я, с о в е т с к а я ж е н щ и н а , могла увлечься этой личностью! Грицай говорит, что Вой­цеховский присвоил казенные деньги! А Грицай никогда не врет. Он органически не выносит никакой лжи, при­творства и предательства!.. Уж я знаю... Войцеховский — негодяй! Как я могла довериться ему?.. Бить меня надо!..

Помолчав минуты две-три, она попудрилась и кокетли­во улыбнулась.

— Знаете что... Когда кончится эта к у т е р ь м а и все утрясется, я приглашу вас к себе, и мы с вами... вдво­ем хорошенько выпьем. Да?..

Глаза ее манили. Чувственный рот с мясистыми негри­тянскими губами был полуоткрыт. Носок туфельки при­поднимался и опускался вниз. Я вспомнил слова ее му­жа: кошка. Мартовская кошка звала на крышу.

— Да,— ответил я.— Вас мало — бить. По-настояще­му — таких уничтожать надо! Встаньте! Я не приглашал вас садиться. И выслушайте: мне известна ваша связь с X. И про связь с Н. — знаю. И про В. и Б... Запомните на прощанье, с о в е т с к а я женщина: если мне станет известной еще пара фамилий из ваших святцев — не про­гневайтесь: не пощадим мы ни вашего мужа, ни вашего ребенка... Гарантирую вам пять лет колымской ссылки за проституцию. А теперь — убирайтесь!

Если бы она вспыхнула, оскорбилась, стала возму­щаться — я бы обрадовался. Но нет: она поднялась со стула, подошла ко мне вплотную и, внезапно прижавшись всем телом, ласково шепнула:

— Не надо на меня сердиться... Вы придете?

Столько бабьей силы было в этом движении, столько властной уверенности в неотразимости своих чар, что бе­шенство окончательно овладело мной. Я крикнул:

— Бр-р-рысь!..

Крикнул много громче, чем положено следователю. В приоткрытую дверь заглянул ночной вахтер, а она пошла к выходу... И не было в ней опять ни злости, ни обиды.

Я был очень недоволен собой. Следователь — не про­курор и не адвокат. Следователю полагается сдерживать эмоции и бесстрастно коллекционировать плюсы и мину­сы, чтобы попозже сделать выводы.

Но когда вернулась из рейса «Заря» и я приступил к обыску в каюте Войцеховского, бесстрастие снова верну­лось ко мне. Я обнаружил в бельевом ящике коечного рундука полуторатысячную пачку денежных купюр с те­ми самыми номерами кредиток, которые были получены капитаном Грицаем для выдачи зарплаты, и эта находка не вызвала никаких эмоций, ибо я еще раньше знал, что этот «заяц» — мой трофей. Никакие «скидки» и «петли» ему не помогут...

А вот «советская женщина» — дело другое... Тут, будь ты из чугуна отлит, без эмоций не обойдешься!..

Спустя год после этой истории довелось мне встре­титься с одним старинным знакомым, дипломатом. Тот вернулся только что из Китая. Он оказался страстным фотографом, этот дипломат. В числе показанных им фо­тографий пагод, буддийских статуй, архитектурных па­мятников китайской старины оказался странный снимок: изваянная из простого камня статуя коленопреклоненной женщины с жерновом на спине.

— Что это? — спросил я.

Дипломат улыбнулся.

— Этот памятник стоит много столетий свидетельст­вом совершенного некоей китайской дамой неприглядного поступка. Предательство мужа. Нечто вроде иудиной истории с тридцатью серебренниками, только на китайский лад... И каждый прохожий обязан на статую плюнуть.

— Гм!.. И — плюют?

— До сего дня — плюют.

В памяти встала мадам Грицай.

— Хорошо бы и нам такую штуку! — подумал я вслух...

СОДЕРЖАНИЕ

РАССКАЗЫ СЛЕДОВАТЕЛЯ

Лосьев Георгий Александрович

В. Шалагинов

Редактор Е. А. Городецкий

Художественный редактор В. П. Минко

Технический редактор В. А. Лобкова

Корректоры О. М. Кухно, В. С. Шиповалов

Сдано в набор 6 августа 1973 г. Подписано к печати

15 ок­тября 1973 г. Формат 84X 108/зг, бумага тип. № 3, 11,76 печ. л.,

12,26 изд.л. МН 00252. Тираж 100000. Заказ № 81. Цена 52 коп,

Западно-Сибирское книжное издательство, Новосибирск, Красный проспект, 32.

Полиграфкомбинат, Новосибирск, Красный проспект, 22.

Распознавание текста и корректировка: KoloBok , 2023г., Израиль.

Книги моего детства.