— Чужая душа — потемки, Раиса Павловна.

— Не такие уж потемки моя душа... Судаков в те дни жил в Красноярске и поддерживал меня с воли... А если б его схватили — дружки бы мне горло — бритвочкой… Умирать кому охота? А вы: «чуждый элемент!»... Ника­кой я не чуждый, а просто люблю веселую жизнь. Недав­но здесь оперу показывали. «Травиата» называется. Там одна такая женщина... Ну, словом, тоже любительница. А человек-то она вроде очень даже хороший…

— Слушайте, Раиса Павловна... А если бы я помог вам устроиться на работу? Почему вы не хотите жить, как все? Неужели самой же противно?..

— Нет- Работать я не хочу. Отвыкла... Только вы не думайте что я уж такая... совсем гулящая... Чтобы се­годня один, завтра другой, послезавтра — третий, четвертый... Нет, я подолгу живу... — И вдруг встрепену­лась: — Вот вы человек образованный, заслуженный. Мне говорили про вас… Положение имеете. Женатый...

— Да. Женатый.

— А скажите так, просто, душевно... Вас на загул никогда не тянет?

— Как — на загул?

— А так, чтобы пробки в потолок летели! Чтобы це­ловаться до крови, чтобы плясать до щелей в половицах, удалые песни петь, стекла — вдрызг и все — трын-трава! Вот так!

— Так, Раиса Павловна, только у купцов было да у вашего приятеля... Лосевича.

— Было и у Лосевича, и у купцов. Было и у нашего брата... Ну, прощайте. Вон вам уже кушанье несут.

— Да посидите, Раиса Павловна, поболтаем еще.

— Нет уж... Вон и так на нас смотрят... А вам это сов­сем ни к чему... при вашем «положении». До свиданья.

Она ушла, не оставив денег на столике. Я достал бу­

мажник и спросил официанта:

— Сколько следует за эту женщину? Я расплачусь.

Официант, наливая мне в бокал вино, ответил с ух­мылкой:

— Не трудитесь, товарищ начальник. Они нам поме­сячно платят-с. Раиса Павловна, если изволите знать на­ши дела-порядки, в «тигрином» состоянии находятся...

«Тигрица»!.. Вот оно что! Так в те времена называли в городе порто-франко женщин ночного образа жизни, но не разменявшихся на кратковременную «дружбу» с подгулявшей матросней. «Тигрицы», в отличие от просту­шек, заполучавших «клиента» на ночь, были хищницами большого и затяжного прыжка...

Прошел год. Наступила вторая весна моей владивосток­ской жизни. Приморская весна стремительна и ласкова: тепло, даже жарко, словно в сибирском июне. По скло­нам улиц несутся к морю веселые потоки, по которым так и хочется побродить босиком... Но проходит две-три не­дели, исчезают уличные потоки вместе с шалыми ветра­ми зюйдовой четверти, и наступает владивостокское лето, странным образом похожее на лето ленинградское, архан­гельское, мурманское... Сырое, холодное, с частыми промозглыми туманами, с жестоким нордом-моряной...

В июльские дни владивостокцы частенько сидят у ке­росиновых печек (электрических тогда еще не придума­ли), ходят в демисезонных пальто, в макинтошах, дожде­виках и терпеливо ждут возможности выбраться в дач­ные места.

А там — чудеса! Отъехал на поезде двадцать — двад­цать пять километров и сразу попал в лето! Солнечное, жаркое, по всей форме — крымское или кавказское.

Там и коротают жители приморской столицы нерабо­чее время. На «Девятнадцатой версте», на «Двадцать ше­стом километре». Купаются, отлеживаются на золотистом песке. И по всему протяжению великолепного пляжа, поурезу ленивого и красивого залива — полосатые маркизы ресторанов, харчевок, «забегаловок»…

Итак, наступила моя вторая владивостокская весна. Эта весна наградила жителей станции Океанская редкостным сюрпризом: с гор спустился исполинский тигр. Зверина прошел из конца в конец всю линию дачных домиков, вы­шел на пустынный пляж — купальный сезон еще не на­чинался, покатался по горячему песку, подошел к берего­вой черте и, рявкнув на поднявших переполох чаек, уда­лился прежним путем в сопки. По дороге таежный гость выпустил кишки у двух местных собачонок, позволив­ших себе вольность потявкать на полосатого пришельца, но обошлось без человеческих жертв.

Тем не менее в поселке возник страшный переполох. Хлопали двери, калитки, ставни. Ревели детишки, вылисобаки, и от дома к дому неслось предупреждение: «Тигр! Спасайтесь!..»

Вопли «океанцев» через час достигли города. Союз охотников немедленно начал проводить экстренное сове­щание о технике и методике охоты на тигра. Предложе­ний было много, и каждое обсуждалось детально: выска­зывались эрудиты...

Я еще ничего не знал ни о появлении тигра, ни о дис­путе в «Охотсоюзе», когда длинной трелью ударил звонок моего кабинетного телефона. Новый приятель, заядлый охотник-козлятник и штурман по профессии, пожилой ла­тыш Райлис, сказал в трубку совершенно невозмутимо:

— Слушай!.. Имею ошень точные сведения: станция Океанская. Приходиль тигр. Кушал два человека. Один — фамилия Собакии, второй фамилия — Кишкин. Пери свой винчестер, приходи на вокзаль, марш-марш!.. Пуду там тепл ожидать... Поедем стрелять тигра.

— «Стрелять тигра»!.. — Положив трубку, я стоял не­сколько озадаченный. Тигр... Свирепый, хитрый и крово­жадный зверь, способный ударом лапы насмерть положить быка, лошадь... Мгновенно пришло на память все прочи­танное в книжках Арсеньева и выслушанное прошлой осенью во время коротких охотничьих ночевок в избуш­ках дальневосточных охотников-промысловиков...

«Ты ево следишь, паря, а он тебя скрадыват. Выгады­вает прыжок».

«Я вот что скажу — хитрее ево, падлы, зверя нету! Медведь — тот супротив тигра вроде Вани-дурочка. За­давит скотинку, закидает мусором, а после приходит ночью поужинать. Кушать, тоись... И первую ночь и следующие. Выходит — питается одной задавленной долго, доколь не сожрет, а штобы на человека напасть — ни боже мой! Ну, рази когда собаки забалуют, али подранят ево, али, ска­жем, матка с прибылыми встренется. А вобче — в ред­кость».

«Правильно, Мокеич! Медведко с тигрой — две боль­шие разницы. Тигра — тот и во сне видит, как «манзу» какого в глухомань утащить...»

«Вреднющий зверь».

«Одно слово — людоед».

Должен сказать, что на тигровой охоте мне приходи­лось бывать. Тигра убить не удалось, но однажды я пови­дал остатки его пиршества: обглоданные человеческие кости с остатками мяса...

От дачного поселка в сопки ведет узкое и темное ущелье — падь. Здесь уже отгремели бурные весенние реч­ки, и ущелье сейчас влажное, сырое, но вполне проходи­мое. Мы с приятелем идем по мокрому галечнику, вни­мательно вглядываясь в илистые прогалины земли и дер­жа винтовки наизготовку. Солнечные лучи теряются гдето высоко наверху и сюда не попадают. В ущелье про­хладно, мрачно, неуютно...

Но вот идущий впереди латыш остановился, опустился на корточки и что-то внимательно разглядывает на кусоч­ке свободной от галечника мокрой земли.

Я подхожу к нему, нервно осматриваясь по сторонам: сопки, среди которых пролегает узкий распадок, поросли кустарником. Он еще безлистный, но все же густ, но вооб­ражение рисует спрятавшееся в этой гущере узкое, огромное тело, сгусток мощнейших мускулов, прикры­тых черно-желтыми полосами. Вот-вот прянет из кустар­ника!..

Но пока ничего нет... Только на земле отпечатки гро­мадных кошачьих лап, каждый размером с десертную та­релку...

— Вот она, кис-кис-кис! — улыбается Райлис.— Итем прафильно, поздно, поздно... Талеко ушла... Упери винче­стер за плечо.

Но я все продолжаю держать оружие наизготовку.

Латыш рассказывает вполголоса, что в версте отсюда есть развалины какого-то разрушенного в гражданскую войну здания.

— Мне гофорили, что там был пивзавод, а потом от­сиживались партизаны...

— Почему построили пивзавод в таком нелепом месте?

— У нас на судне есть один механик. Турак. Он в та­ких случаях отвечает: «А я доктор?»... Шорт! Этта што такое?..

Он тупо смотрит под ноги: в этом месте с сопки сбега­ет крутая тропинка и сливается с дном распадка, а у ног латыша следы. Новые, свежие следы, как охотники го­ворят: «парные».

Действительно, «этта што такое?» — мужская галоша и дамская. Кому понадобилось прогуливаться в этот до­вольно-таки тревожный для обывателя час? Тропинка спу­скается сюда от охотничьей стежки, проложенной по греб­ню сопок.

Там иногда ходят охотники за козлами. Но у них, разу­меется, не галоши, а бродни, ичиги с подвязанными «тор­мозами» — брусками дерева, мешающими скольжению.

А тут — дамская галошка...

Мы продолжаем свой следопытский путь. Распадок уводит за мысок сопки, тропу перегородило свалившееся во время ледохода толстое дерево, за которым новая «пе­чатка» тигровой лапы, но мы со спутником смотрим на просвечивающие сквозь ветви руины каменного здания.

Приятель, предостерегающе подняв руку, шепчет:

— Люди...

Их — двое. Мужчина и женщина. Она сидит на остат­ках фундамента здания, он стоит перед ней, спиной к нам и, размахивая руками, видимо, в чем-то горячо убеждает спутницу. Они так увлечены разговором, что даже не за­метили нашего появления.

— Здравствуйте, товарищи! Что это вас сюда занесло, какая нелегкая?

Она вскочила с груды кирпичей, и на лице — внезап­ная радость. Даже трудно представить себе, сколько ра­дости лучится на лице у этой женщины...

— Еще раз здравствуйте, Раиса Павловна...

Спутник ее недоуменно переводит глаза с Раисы на меня.

— А, оказывается знакомые?!..

Он плотный, пожилой, в английском прорезиненном макинтоше и в морской фуражке без эмблемы. Фуражка заграничного происхождения, но сам — безусловно русский.

— Охотники на тигров? Зря, товарищи, зря... Тигр проходил здесь часов пятнадцать назад — вы обратили внимание на след, вот перед той колодой? След уже успел затвердеть. Я ведь тоже охотник. Случалось и тигров бить... Так что вы опоздали. Обычно тигр, если он сытый, отойдя от местности, где нагрешил, верст на пятнадцать, ложится на солнечной стороне увала и преспокойно спит. Но без собаки взять тигра — совершенно бесполезное за­нятие.

Райлис слушает моряка с интересом, а меня больше интересует, почему тот тип как сунул правую руку в карман макинтоша, так и не вытаскивает ее? Задаю вопрос:

— А вас сюда чего занесло, граждане?

— Да вот, хотелось сфотографировать эти руины… Люблю всяческую старину. Разрешите представиться: Иван Павлович Арсеньев, моряк, механик дальнего пла­вания...

— Уж не родня ли знаменитому Владимиру Клав­диевичу?

— Нет, однофамилец...

Наконец он вынул руку из кармана; в ней миниатюр­ный фотоаппарат «кодак».

— Ба! Идея, товарищи! Давайте я вас сниму на фоне этих руин, а потом вышлю вам карточку! Это будет исключительный снимок — охотники с прекрасной дамой в глухом ущелье у древних развалин! Экзотика! Ру­чаюсь — такой сюжетец но скоро найдешь!..

Мы втроем занимаем позицию, а он отходит с аннара200 том на несколько шагов. Кричит:

— Чуть плотнее, пожалуйста!..

А Раиса Павловна еле слышно шепчет:

— Это шпион!.. Слышите, шпион! Арестуйте его сей­час же, а то он сбежит!

Мгновение полной растерянности и недоумения, но по нервному пожатию локтя, по мимолетно пойманному взгляду вижу — не лжет.

И курок моего винчестера щелкает вместе с затвором миниатюрного кодака.

— Не шевелитесь, гражданин! Не отнимайте рук от фотокамеры. Выстрелю!

Фотограф оторопел, но тут же оправился.

— Вы, что... бандиты, что ли? Поздравляю вас с пре­красным знакомством, Раиса Павловна!

— Спокойно! Руки, руки!.. Повернитесь спиной! Опу­ститесь на колени! Вот так. Ложитесь на землю лицом вниз. Лежать и не шевелиться — иначе пуля. Густав, пожалуйста, обыщи его тщательно — я подержу на мушке.

Ничего не понимающий латыш обшарил карманы ма­кинтоша. Достал портсигар, кольт, катушки пленок и раз­вел руками, показывая, что больше ничего нет, а Раиса все жмет и жмет мой локоть и шепчет:

— Ищите, ищите еще!..

— Что?

— Документы, документы разные и деньги...

Наконец, отобрано все... Задержанный возмущен:

— Да кто вы такие, черт побери? Я прокурору буду жаловаться. Я — иностранный подданный!

А, вот оно в чем дело!..

— Спокойно, не разговаривать! Встать! Идите вперед! Не оборачиваться! Руки на затылок!

Весь обратный путь Раиса Павловна шла рядом сна­ми сурово-сосредоточенная и молчаливая. В комнатке местной милиции веселый, веснушчатый и не в меру раз­говорчивый милиционер, прочитав мое удостоверение, по­нимающе улыбнулся.

— Отдельное купе потребуется? Сделаем, будьте на­дежны,— и лукаво подмигнул: — А эту особу зачем не арестовали, товарищ следователь? Мы ее очень даже хо­рошо знаем!

Я ответил жестко:

— Если не хотите заработать дисциплинарное взыска­ние — молчите.

Он умолк и всю дорогу в поезде не проронил ни слова — я взял его конвоиром до города. Задержанный, не отрываясь, смотрел в вагонное окно, милиционер с нага­ном в руке уперся взглядом ему в спину.

Мне надоело это однообразие, и я позвал приятеля покурить в тамбур. Там одиноко стояла Раиса Павловна, держала потухшую папиросу и... плакала.

— В чем дело, Раиса Павловна?

— Так... ничего... пройдет. Дайте прикурить...

Я зажег спичку. Латыш сказал безучастно:

— Тигр ушель...

Но я возразил:

— Не трави, моряк! «Тигр» едет с нами…

В развалинах пивного завода был обнаружен тайник — «почтовый ящик», наполненный шифрованными донесе­ниями, фотопленочными катушками, на которых были засняты оборонные объекты Приморья, и еще кое-каким другим «специнвентарем». Среди многих интересных по тем годам предметов снабжения иностранных разведок обращала на себя внимание изящная оправа дамского «губного карандаша». Я заинтересовался этой штучкой.