Мы радовались этим созданиям, как мать радуется первенцу. Мы любовались неуклюжими, но своими «эмками», тряскими грузови­ками с фанерной кабинкой, громоздкими паровозами...

Наше, советское!

Горький сказал в те годы «Мы люди страстные, и мы будем пристрастными. С тем нас и берите!»

Стал пополняться вещами и наш быт. В магазинах появились швейные машины и мясорубки; ружья с треугольником «ТОЗ », вело­сипеды и мотоциклы; граммофоны, которые почему-то звались непо­нятным словом «виктрола»; детекторные радиоприемники и шагрене­вые коробки фотоаппаратов «Перископ» и «Фотокор», продававшихся по «государственным фотообязательствам». Пусть велосипеды были, тяжеловаты на ходу и мотоциклы заводились с превеликим трудом, пусть тульские двустволки были плохо отбалансированы, швейные машины лязгали и гремели словно пулеметными очередями, а «виктролы» никак не могли привыкнуть петь без шипения, щелканья и хрипов.

Неважно! Важно, что все это было сделано у нас!

Вещи, на которых глаз привык издавна видеть клейма: «Мейд ин ЮСА», «Мейд ин Инглянд», «Мейд ин Аллеманиа» — теперь украшал новый штамп — серп и молот.

И латунные примусы, синим огнем оравшие на кухнях, казались нам во сто крат лучше исконных шведских «оптимусов». А самое глав­ное, что на корпусе нехитрой машинки, впервые за всю историю это­ го кухонного прибора, слово «примус» было оттиснуто не латинским, а русским алфавитом, а пониже стояло: «Завод Красногвардеец». Слово-то какое!..

В тридцать четвертом мы стали обзаводиться часами. Помнишь, мой современник, первые советские часы — толстенные диски хроми­рованной меди, со штампованным узором по торцу корпуса и стрел­ками, словно копье Дон Кихота?

Грубые были часы, ничуть не схожие с нынешним ювелирторговским изяществом, но и тогда уже — замечательно верные, оправ­давшие фирму «Точмех».

По этим «точмехам» мы учились познавать цену мирного време­ни, цену созидательного труда. По этим часам вводили хронометражи, давая заводские гудки, сверяли стрелки-«копья» с хрипуче-щелкающим голосом первых репродукторов — огромных черных тарелок, горделиво названных спортивным словом «Рекорд».

Да. Мы любили свои первые вещи...

Семнадцатый партсъезд подвел итоги первого этапа социалисти­ческой реконструкции государства и объявил: страна вступила в фазу развернутого строительства социализма. Создан экономический фундамент новых, невиданных в истории человечества, общественных отношений, и девяносто девять процентов промышленности — социа­лизировано.

Вне социалистических рамок остался один процент.

Один-единственный.

Но он, этот процент, принес нам много хлопот.

Историк не в праве рассматривать его только сквозь промыш­ленно-экономическую призму. Дело было не только в том, что где-то, на задворках промышленности, притулился однопроцентный частник.

Главная значимость «одного процента» была в воинствующих ак­циях. «Единственный» отказался сдать свои позиции подобру-поздо­рову и ринулся в бой.

Снова, как в двадцатом и в двадцать девятом, он извлек из арсенала антисоветчины самое разнообразное оружие:

морально-бытовое разложение;

разномастную уголовщину;

шпионаж и диверсии;

политический бандитизм.

Извлек — и бросился в контратаки.

Вспоминая теперь, спустя много лет, как выглядел последний процент вражеских сил, я и решил рассказать о некоторых его делах и о том, как мы его добивали в Приморье, подводя страну к частно-капиталистическому нулю.

Судьба и военкомат сделали меня тогда старшим следователем военной прокуратуры Тихоокеанского морского флота.

Мария Стюарт

В конце нэпа по всей Сибири, Забайкалью и Дальнему Востоку прогремело «Дело Лосевича и княгини Мура­товой».

Лосевич, в прошлом видный советский работник, уча­стник гражданской войны, во времена нэпа морально раз­ложился.

Оказавшись на огромном по тому времени посту пред­седателя Красноярского крайисполкома, Лосевич беспро­будно пьянствовал, окружил себя классово-чуждым эле­ментом и по горло увяз в болоте половой распущенности. Когда рука партии наконец схватила перерожденца, ока­залось, что прокучены, пропиты десятки тысяч государ­ственных денег.

Начался широкий процесс, прозвеневший набатом по городам Сибири. Газеты печатали судебные отчеты, по­свящая им целые страницы. Одна за другой развертыва­лись омерзительные картины морально-бытового разложения целой группы красноярских ответственных работ­ников, устраивавших грандиозные попойки и «афинские ночи». Пропившие честь и совесть, обанкротившиеся руко­водители не метафорически, а в действительности купали своих наложниц в ваннах с шампанским.

Царицей этих вакханалий была любовница Лосевича, восточная красавица и бывшая княгиня Муратова, иро­нически называвшая себя «княгиней семи баранов». Воз­можно, что Муратова намекала на число своих одновре­менных сожителей, но сама она расшифровала этот свой титул иначе, утверждая, что после смерти ее отца, кавказского князя, все доставшееся ей наследство составляли семь курдючных баранов...

Рабочие массы Сибири откликнулись на процесс крас­ноярских перерожденцев единодушным возгласом: «Смерть!»

Иначе быть и не могло. Лосевич, Муратова и еще несколько краевых заправил, участвовавших в растратах и оргиях, заплатили за преступления жизнью. Остальных осудили на разные сроки лишения свободы.

Во время процесса я по делам службы был в Красно­ярске и занимался выяснением некоторых фрагментов деятельности пятерки гастролеров-аферистов, разъезжа­вших по городам Сибири и применявших всюду один и тот же прием околпачивания доверчивых простаков, преиму­щественно из числа учрежденских кассиров. Прием этот, основанный на тонком знании человеческой психики, был прост и гениален. Не буду о нем распространяться, скажу только, что отдаленно он напоминал тему, обыгранную в кинофильме «Улица полна неожиданностей»...

В Красноярске надлежало допросить некую даму из того сорта, что дореволюционные интеллигенты окрестили «ночными бабочками», «деми-монд», «прости-господи» и многими другими спецэпитетами, свойственными тому времени. Дама эта, до переезда в Красноярск, пребывала несколько месяцев в Омске, Томске и Новосибирске и бы­ла довольно хорошо известна некоторым нашим специаль­ным учреждениям.

Поиски привели меня в канцелярию Красноярской тюрьмы: выяснилось, что наша знакомая — назову ее Ра­исой Павловной,— что Раиса Павловна замешана в деле Лосевича.

Собственно, в этом не было неожиданности. Рано или поздно так и должно было произойти, хотя в выборе «Клиентов» Раиса Павловна была осторожна и не опуска­лась до панели.

Начальник домзака, прочитав мой допуск, выданный местной прокуратурой, усмехнулся:

— Марией Стюарт интересуетесь? А раньше вы ее не знали?

— Кое-что слышал, но не знал... А почему Мария Стюарт? В уголовном мире у нее такой клички нет.

— Это мой помощник так ее назвал. Вот сейчас вы­зовем, посмотрите и поймете.

Да... Когда надзиратель привел Раису Павловну, я по­нял, почему здесь, в этих мрачных стенах старинной си­бирской тюрьмы, кому-то пришел на память образ несча­стной королевы.

Раиса Павловна оказалась красивой. Очень красивой женщиной, но красота ее была какая-то безжизненная, а может, и болезненная, и чем-то она походила на прекрас­но исполненный манекен с магазинной витрины или на восковую красавицу из паноптикума.

Она вошла в кабинет начальника действительно с ви­дом принцессы. Скорбно и величаво!

Я допрашивал ее с вежливым вниманием, но ровно ни­каких, интересующих меня данных об аферистах не до­бился.

— Знакомы ли вы с Николаем Судаковым по кличке Князек?

— Да.

— Состояли в сожительстве?

— Да.

— Известна ли вам афера, устроенная в Омске?

— Нет.

— А новониколаевская операция с кассиром Сосновским?

— Нет.

— У нас есть сведения, что Судаков намерен был часть шайки перебросить во Владивосток. Что вы скажете на это?

— Ничего.

Я удалил из кабинета начальника тюрьмы, удалил под благовидным предлогом и надзирателя. Сложил в портфель все свои атрибуты: УК и УПК, бланки протоко­лов допросов.

— Раиса Павловна... скажите мне только одно: почему вы не хотите быть откровенной? Боитесь мести участ­ников шайки? Сами здорово замешаны?.. Ну, поговорим без всяких записей...

Она отвела свои темные, не то карие, не то вишневые глаза в сторону. Усмехнулась краешком рта, потом вдруг взглянула на меня прямо, пристально, с неимоверной злостью.

— А за что? За какие ваши добрые дела ко мне я должна откровенничать?

Сдерживая возмущение, я сказал:

— Что ж... Вероятно, я смогу договориться с кем сле­дует, и ваши сведения будут оплачены... В разумных пре­делах, конечно. Сколько вы хотите получить?

— Миллион... Нет, два!.. Однако, мало прошу... Пять!

— Не валяйте дурака, Раиса Павловна...

— Это вы — дурак!.. Хотите меня купить!.. Дайте спичку и отвернитесь на минутку. Впрочем, можете смот­реть...

Она покопалась в платье и извлекла многократно сло­женную кредитку достоинством в десять червонцев — по тому времени бумажка была серьезной: нечто вроде ны­нешней сторублевки.

Вспыхнула спичка. Раиса Павловна с интересом на­блюдала, как кредитка обращалась в пепел, потом улыб­нулась как-то растерянно, смущенно:

— Вот... Последняя была. Больше ни копейки нет.

— Глупо... За эти деньги квалифицированный рабочий должен больше месяца горб гнуть.

— Пусть гнет, коли нужда пришла...

Я возмутился и... допустил непростительную для сле­дователя глупость.

— Ясно! — заметил я,— чего ж еще ждать от классово чуждого элемента!

Раиса Павловна вспыхнула и закричала так, что в комнату вбежали и тюремный надзиратель и сам начальник.

— Это я, дочь рабочего, внучка рабочего,— классово чуждый элемент?!— кричала Раиса Павловна.— Как у вас, бессовестный вы человек, язык поворачивается гово­рить такое?! А знаете ли вы, сколько порогов на биржах труда я оббила, прежде чем стать шлюхой?.. Это ваши Лосевичи меня сюда привели...

Досадуя на неловко вырвавшуюся у меня фразу, я стал собирать свое хозяйство. Больше делать было нечего. Допрос не состоялся. Раиса Павловна сказала надзира­телю:

— Отведи меня в камеру...

Сказала надменно, подняв свою красивую голову с пышной прической, вполоборота глянув на домзаковского стража.

На меня даже не посмотрела.

Королева.

«Мария Стюарт»...

После я узнал, что по делу Лосевича ее осудили на короткий срок.

Прошло пять лет. В тридцатых годах меня перевели на новое место службы — во Владивосток. В этом чудес­ном, но своенравном окраинном городе страны вер не по­ходило на серые краски Сибири. Небо то грозно-суровое, то ясное, голубое, как небо Сорренто, узкие улочки с гре­мящими водопадами дождей-ливней, необъятный базар с трепангами и мидиями... Я с удовольствием ходил по это­му чуть взбалмошному городу. Он напоминал мне Ита­лию, в которой удалось побывать в юности, в учебном плавании.

Владивосток тогда жил на положении порто-франко и изобиловал массой заграничных кораблей и иностранных моряков.

Столовался я в знаменитом ресторане «Золотой рог». Там брали не дешево, но кормили вполне добросовестно: вкусно, обильно.

Метрдотель ресторана, приземистый грек с глазами-ма­слинами и густыми запорожскими усами, встречал посе­тителей, носивших золотые шевроны, на верхней лестнич­ной площадке. Люди этой породы удивительным, каким-то «верхним» чутьем безошибочно угадывают «начальство», даже если оное появилось в партикулярном платье.

Как обычно, грек-запорожец в тот день лично прово­дил меня к одинокому столику «на две персоны», примкнутому к стенке.

На столике стояла табличка «Служебный», одно место было занято хорошо одетой женщиной, с аппетитом упле­тавшей прославленный золоторогский салат-оливье. Она не обратила на меня никакого внимания, но когда ото­шел принявший заказ официант, прищурилась:

— Сейчас освободится место напротив. Вы бы переш­ли туда...

Я вгляделся в лицо женщины, и в памяти встали ок­рашенные грязно-зеленой краской стены красноярского дома заключения. «Мария Стюарт»! Несомненно - она.

Постарела, но стала как-то собраннее, строже в движе­ниях...

— Если вам неприятно мое присутствие, Раиса Пав­ловна... Что ж, хорошо. Сейчас перебазируюсь.

— Вы даже имя мое помните? Я ведь не к тому что мне неприятно. Дело прошлое, все быльем поросло. Просто я вас видела уже здесь в форме, а знакомый один сказал, что вы... при прежнем деле.

— Почти. Ну и что же?

— Меня здесь многие знают. Будут про вас говорить.

— Бросьте! Наверное, по-прежнему боитесь Николая Судакова...

— Судакова в двадцать девятом расстреляли… А вы все же пересядьте.

— Так вы серьезно обо мне заботитесь? Оставим это. Как дела ваши, Раиса Павловна? Каким ветром вас сюда занесло?

— Ветром!.. Подруга одна уговорила. Мы вместе при­ехали. Она буфетчицей на пароход устроилась и осталась за границей. Невозвращенка...

— А вы что ж ... по-нрежнему не работаете, ищете вольной жизни?

— Да» не работаю. Пока в заключении была — рабо­тала. Ударницей была. Освободили меня досрочно. Могу показать справку — я ее все с собой таскаю. А здесь я уже давно. Как вы думаете, почему я тогда вам не рассказа­ла о Кольке Судакове?