— Чего? — не понял Завьялов.

— Будущего.

Тянулся нудный денек, наполненный тюремной повседневщиной: чай, обед, санпроверка на вошь и сно­ва — чай... чай... чай... Пей — не хочу! Этим зельем бало­вали. А читать смертникам было не положено.

Потом приходила тревожная, наполненная сторожки­ми звуками, ночь, и за каждым коридорным надзиратель­ским полушепотом мнилось то жуткое и грозное, что дол­жно было свершиться когда-нибудь между четырьмя и шестью часами утра. И заключенные с замиранием серд­ца ловили каждый звук, каждый поворот ключа в замке: это за нами!..

Ночи были бессонными. Только после утренней по­верки от сердца отходили страшные думки.

Констанов объявлял с зевком:

— Ну, живем пока, млекопитающиеся! Можно и со­снуть маленько. Теперь — до следующей ночки.

Так прошел месяц.

Москва молчала, и судейские, и тюремные диву дава­лись, а помощник начальника домзака товарищ Карлаков как-то сказал мне при очередном посещении этого заведения:

— Слушай, хоть бы вы написали в Москву насчет этих троих дураков. Надо ускорить, надо решать. Это же прямо бессовестно! Ведь люди, люди же, а не бумажная обложка в сейфе! Я у Колчака сидел и по себе знаю, что такое ночи приговоренного к смерти. Шепни там кому следует: пусть поторопят.

Мы написали. Но Москва молчала.

В следующий раз я сказал Карлакову:

— Насчет Констанова и компании даже областной прокурор послал в Москву телеграфное напоминание.

— Ну и что?

— Все то же. Не зря сказано: «Москва слезам не ве­рит». Молчание! Мне бы с Колькой Чернотой повидаться, товарищ Карлаков.

— Опоздал. Вчера пришла шифровка в полночь, а через час привели в исполнение,

— Вот черт! А мы еще одно убийство раскрыли,— его работа...

— Ничего не поделаешь. Колька поступил к нам недавно, и Москва уже распорядилась, а вот эти три дурака все мучаются. Почему такая несправедливость?.. Бюро­кратичность вообще омерзительная штука, а в таких де­лах — особенно.

— Говорят, что в Америке и Англии смертники по три года ждут.

— Но ведь мы же не Америка и не Англия, слава бо­гу! Сам дам депешу во ВЦИК.

Но товарищ Карлаков не успел дать телеграмму в Мо­скву. Уже на следующий день произошло нечто ужасное.

Телефоны в угрозыске нервно выбрасывали отрывоч­ные слова:

— Говорит начальник домзака... Побег... Шестеро убитых... Шайка Констанова бежала...

— Говорит начальник конного резерва милиции. В домзаке бунт... Срочно выезжайте... Посылаю на пре­следование...

— Это из окружкома говорят. Немедленно успокой­те население и узнайте, что случилось в исправдоме? Не вызвать ли войска?

В городке начинался переполох. Начальник угрозыска скомандовал «запрягать» и резюмировал:

— У паники есть одна особенность — паника зарази­тельна, как холера.— И тут же сам заорал в телефон: — Отключайте всех от домзака, подключите меня! Я Кравчик! Кравчик! Понимаете? Быстрее, черт вас побери совсем, барышня! Панику разводите, а работать — вас нет! — Потом обрушился на меня: — А ты что стоишь, ББ? Бери свою группу и — в домзак! В домзак!

Глядя на его багровое лицо и налившиеся кровью квадратные глаза, я подумал: вот человек — выше пани­ки. Я пошел в свою группу и поднял всех «в ружье».

А по улицам городка уже скакали с карабинами кон­ные милиционеры, и крестьяне, ехавшие на базар, в ужа­се шарахались в стороны, отводили свои санки поближе к тротуарам. И все это ничуть не походило на что-либо паническое.

На пути к тюрьме повстречался наш народный следо­

ватель Танберг. Он поднял руку. Я приказал агенту «затормозить», и мы втиснули нарследа в кошевку. Танберг уже знал, что в домзаке ЧП, и, пытаясь закурить в тесноте, проговорил без всякой иронии:

— Доигралась тетя Фемида! Пять наганов в руках смертников — шанс беспроигрышный. А вы знаете точно инспектор, что в тюрьме случилось?

— Бунт. Восстание. Мятеж арестантский!

Следователь — в тон:

— Чушь! Ерунда! Болтология тюремно-милицейская! Там дерзкий побег этой троицы — Констанов, Булгаков, Завьялов. Бежали и ухлопали не то пять надзирателей, не то полдюжины, и еще какого-то мужика...

Но в тюрьме, то бишь в домзаке, было тихо. Как всег­да расхаживали на четырех вышках сторожевики в своих длиннополых тулупах, наводивших на размышления — от чьего большого ума повелось часовых наряжать в долгополую овчину, ни встать путем, ни опуститься на колени, ни выстрелить быстро и прицельно!

У ворот нас уже ждали, а во дворе, у входа в корпус лежали рядком... пять мертвецов. В форме, но с пустыми кобурами. Поодаль — еще труп: бородач в тулупе и в кре­стьянском шабуре...

— Ереснинский,— пояснил Карлаков.— Вез тушу на базар. Ну, а те, убив постового у ворот и выбравшись на улицу, трахнули мужика, овладели лошаденкой и пода­лись за город.

В кабинете начальника домзака на диване лежал… Булгаков. Он был жив и стонал, пожалуй, только для форсу. Хлопотавший тут же тюремный врач сказал:

— Можете допрашивать. Две пули, правда, он зара­ботал, но раны сквозные и по сути пустяковые. Сознание отчетливое, но сказочно труслив! Феноменально! Он уве­рен, что его сейчас же, немедля, вынесут и «стукнут».

Мой субинспектор Андрюша Петров промолвил:

— И надо бы!

Нарслед поморщился и коротко отмахнулся.

— Эк вас разбирает, «субъективный» инспектор!.. Ну, Булгаков, расскажите: куда намеревался бежать Кон­станов?

Все собравшиеся в кабинете переглянулись, и я по­нял, что Булгакова уже не раз допрашивало тюремное начальство по поводу того, как это случилось, но никто еще не удосужился подумать: а что же должно произойти дальше?

Я вполголоса беседовал с Кардаковым, чтоб не ме­шать официальному допросу.

— Все шло у нас как обычно. Только утром, часа в четыре, Констанов потребовал врача и заявил ему:

«Снотворного дайте, голова раскалывается от бессон­ницы».

Ну, дали ему снотворного и другим обоим дал доктор чего-то... Люминалу, что ли? А утром… Надзиратель Картавцев принес кипяток и видит: не спят. Булгаков лежит на нарах и плачет навзрыд, а те двое шепчутся. Это над­зиратель видел в волчок. Потом Картавцев по-обычному сказал: «Прими чай»,— и приоткрыл дверь, чтобы просу­нуть чайник с кипятком. Тут Констанов сорвался с нар, крикнул: «А, лети, душа, в божий рай!» И крутой кипя­ток — надзирателю в лицо. Тот, конечно, схватился за гла­за, а этот, бешеный, выдернул из кобуры наган и надзи­рателя — в лоб. Снял с шеи револьверный шнур и, угро­жая оружием, обоих сообщников выгнал в коридор. Заметь, что те не хотели. Камера на втором этаже, по лестнице поднимался второй надзиратель, тоже с чайни­ком, и не успел схватить наган, как и его застрелили… Тут Констанов второй револьвер сует Завьялову. «Бей,— говорит,— коридорного первого этажа, а я с дежурным помощником покончу!» Так и сделали. Дежурный помощ­ник дремал в кабинете и не успел очухаться, как Кон­станов его прикончил, а Завьялов в упор застрелил над­зирателя первого этажа. Все двери были открыты на­стежь — утро же: носили хлебные пайки и чайники… И надзиратель у ворот чаек попивал в своей будке, пони­маешь? Ну, пятым трахнули и его. У ворот часовой с вышки успел два раза из винтовки в Булгакова — этот последним бежал к воротам — ну и... попал на мушку часовому. Тот ему в руку. Но врач говорит: сквозные ра­нения и ерундовые, кость не тронута. А револьвера ему не дали сообщники... Только Констанов, когда Завьялов возился с замком на воротах, крикнул Булгакову: «Бери у привратника наган!» А тот ответил: «Меня ранили, помираю...» Ну, бандиты сняли и пятый револьвер и с пятью наганами — через ворота. Когда на других вышках наши опомнились и стали гвоздить из винтовок по двору, этих двоих уж и след простыл. В переулке встретили они того мужика, что сейчас стынет во дворе. То ли оконча­тельно озверели от кровушки, а может, с целью угона подводы... И — как сквозь землю! На этой подводе...

— Погоню организовали? — перебил шумно вошед­ший прокурор.

— Спохватился! — иронически шепнул мне помощник начальника домзака. А вслух ответил: — Скачут уже, весь город обложен, все ходы и выходы захвачены — никуда не денутся.

Следователь закончил допрос, но подписать протокол Булгаков еле смог: правая рука действовала плохо.

— Говорит, что Констанов часто рассказывал о какой-то родне в Буграх — есть такая деревня на том берегу, рукой подать...

Прокурор распорядился перевести раненого в тюрем­ную больницу. Нарследователь стал составлять протокол осмотра, а я, собрав свою группу, направился на бугринскую дорогу. Однако ни по дороге, ни в самих Буграх бандитов не оказалось. День уже подвигался к вечеру, тени становились длиннее, яркие блики на снегу и сугробные впадины с каждой минутой все больше и больше тем­ нели.

Обычная наша рецептура ночных поисков в «нормаль­ных» бандитских «хазах» или в блатных «малинах» здесь явно не годилась: они же стали бандитами только сегод­ня, только пять часов назад, и привычная тяга бандита в родственное логово тут исключалась. Они не были бан­дитами, хотя и стали ими, и они даже не знали, где искать пристанище. А поэтому и мы не знали, где искать их...

В тот час, который французы зовут «между волком и собакой», над крышами города вдруг забарабанила стрель­ба. Выстрелы гремели где-то в районе вокзала.

Наконец-то! Волк показал зубы...

Есть в Новосибирске одно интересное, дожившее донаших дней, железнодорожное сооружение: тоннель на Чернышевском спуске. Давно его построили: кажется, еще во времена Гарина-Михайловского. Он — узенький, неудобный, этот тоннель с пешеходным движением лишь по одной стороне и с грохотом поездов наверху — там проходит пучок подъездных путей к вокзалу. И поныне на стенах тоннеля сохранились пулевые борозды и щер­бины, та пулевая рябь, которую выбивает наган в бетоне и цементе.

Встают в моей памяти минуты последней встречи угро­зыска с Констановым...

Когда мы, подобрав по дороге брошенную подводу, с которой уже была скинута мясная туша (а ее так и ненашли, тушу эту), очутились перед тоннелем и наганы в его пустоте загремели, как обух в железной бочке, чьято пуля настигла Завьялова. Я не знаю — может, наша, а может, железнодорожных охранников, которые метким выстрелом ссадили Завьялова с вагонного тамбура прохо­дившего наверху товарного поезда. Не знаю. Но когда я вскарабкался на насыпь, Завьялов уже лежал, раскинув руки, и в каждой было по нагану.

В последних лучах солнца силуэтно я увидел Констанова. Он метался по вагонным крышам и бесполезно щел­кал револьверами, а за ним гнался, тоже прыгая с крыши на крышу, наш агент Стасик Букаловский, комсомолец.

Его звали «сыщик с усиками», и Стасик тоже щелкал пустыми револьверами, а когда я я принял на локоть свой наган,— было уже поздно.

Констанов прыгнул с крыши, сломал ногу, но сумел еще подползти к тормозившему составу и положил свою лохматую голову на рельс…

И все же самое страшное в этой истории было впереди.

Когда все кончилось, начальник заглянул к нам.

— Зайди ко мне, ББ!

В кабинете сказал сумрачно:

— Зря!

— Что зря, Викентий Юзефович?

— Все — зря. В окружной суд пришла телеграмма кассационной коллегии Верховного суда: приговор Констанову, Булгакову, Завьялову отменен. Дело переквали­фицировано на 74 статью, как злостное хулиганство, и каждому определили по пяти лет...

Это и было самым страшным. Я даже сказал:

— Значит, убийцы... мы?

А наблюдающий за нашим учреждением народный сле­дователь Танберг изрек:

— Тетка Фемида должна шагать вровень не только с часами. Эта чертова красавица, с мечом и весами, дол­жна себе глазки развязать и не только в формуляры за­глядывать, но и в сердце смотреть... Оно же совсем не простая штука, человеческое сердце. Оно и на баррикады человека ведет, и на преступление...

— Видите ли— начал было я,— при создании объективно благоприятных условий для субъекта, склонного к преступлению...

Следователь нервно замахал руками:

— Вот-вот. Даже говорить по-людски не можем! «Объективно благоприятные условия для субъекта, склонного...» Ведь вы делаете нужное, хорошее и благо­родное дело, инспектор. Зачем же вам эта книжно-канце­лярская тарабарщина? Речь ведь не о Констанове и Бул­гакове, а о том московском чинуше из кассационной кол­легии, что расстрельное дело промариновал больше меся­ца и не удосужился хоть пару строчек за казенный счет послать сюда! Сами мы из моральных босяков, из хулиганишек «с запросами» сотворили бандитов по всей форме!

За окном распевает свои песни февральская вьюга, и снег — всюду, как в тот памятный декабрьский день ты­сяча девятьсот двадцать пятого года.

И хотя на том месте, где стояла старая новоникола­евская тюрьма, сейчас вознесся огромный домина речного училища, мне все мерещится пустынный двор домзака и пять трупов, одетых в форму, с пустыми кобурами на бо­ку, и мертвый бородач в тулупе...

РАССКАЗЫ ВОЕННОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ

ОДИН ПРОЦЕНТ

По стране Советов шагал тысяча девятьсот тридцать четвертый год. Государство выходило на большак социализма.

Народ и его партия строили заводы, фабрики, электростанции, корабельные верфи. На колхозные поля вышли новые советские трак­торы, по дорогам побежали отечественные автомобили, к речным при­чалам и к стенкам морских портов швартовались первые корабли се­рийной стройки.