— Я тебе по-русски говорю: уматывай немедленно!

Ты свое первородство собственника продал за мою чече­вичную похлебку? Продал. Ну и пожинай плоды своего безрассудства! Впрочем, вот что: сколько тебе за все твои столы, чашки, плошки-поварешки?

Евстигнеев совсем опешил и взглянул на жену.

— Вот и не знаю, как и сказать, дорогой товарищ… Конечно, наше добро не князево, а все ж денежки пла­чены. Тут подсчитать надоть.

— Подсчитывай! Даю времени полчаса.

Жена Евстигнеева, до того молча наблюдавшая за сделкой, всхлипнула.

— Вы, товарищ приезжий, уж не обессудьте глупую бабу! Жаль нам, поди,— сколь трудов положено...

И тотчас взяла другой тон:

— А как думаете куплять? И со скатерками, зана­весками? У нас в кладовке еще тулуп овчинный да две шубейки...

— Стоп! — зыкнул покупатель.— Не тяни, баба!

Евстигнеева снова всхлипнула, но тут же утерлась по­долом и, устремив на лохмача совершенно сухие глаза, выпалила:

— В таком разе и в две сотельных не уложишься. Вот что я вам скажу: вещи наши по-честному нажиты и первого сорту. Две с половиной заплатишь?

— Эк тебя раздирает, пролетарочка! — усмехнулся лохмач.— А ты мне нравишься, бабенция! Что ж, быть по-твоему.

И он отсчитал двадцать пять бумажек.

— Бери! Ты отлично оправдываешь мою теорию о лю­дях. И у нас могло бы возникнуть родство душ, если бы… Если бы ты была менее омерзительна. Ну, хотя бы на полтинник!.. Ну, а теперь, парнокопытные, вот что: у во­рот меня извозчик дожидается, скажите ему, чтобы нессюда вещи. А вы — сматывайте манатки!

— Дык вить продали мы...— недоуменно заморгал Евстигнеев.

— Все, что хотите, можете взять с собой. Давай сюда возницу!

Через несколько минут вошел рыжебородый мужик и поставил посреди комнаты два тяжелых чемодана ста­рого фасона — с мягким верхом и множеством ремней.

— Ты, борода, отвези этих двуногих в мои меблирашки и прихвати, что укажут. Сколько я должен?

— Семь гривен.

— Вот тебе, борода, два целковых! Это и за двуногих, которых повезешь.

— Премного благодарствую! Однако накинуть не ме­шало бы: двое пассажиров, и сундук вон напихивают,— тяжесть...

— Держи еще целковый!

— Вот таперича так. Очень вами довольны. Жить да поживать на новой фатере!

Возница взвалил на загорбок сундук и направился было к выходу, но лохмач окликнул:

— Стой!

Подошел к вознице и вдруг трижды крепко дернул его за огненную бороду.

— Теперь ступай, сволочь рыжая!..

В дороге возница поинтересовался:

— Сходно продали фатеру-то?

— Продать-то продали, да кому?.. — мрачно ответил Евстигнеев.— По волосьям вроде — поп, по ухватке — бандист. А ежели по доброте... не пойму, что за человек!

При этих словах возница полуобернулся и сказал с не­которой даже гордостью:

— Ну, я ево сразу распознал. Как со штепенковских номерей выехали. «В бога, спрашивает, веришь?» Нет, го­ворю, не верую. «А в кого, кричит, ты, сатана, веруешь? Может, во всемирный коммунизьм?» И давай он меня ма­терить! «Свобода духу нужна!» — грит он. Да вот меня за бороду-то и дернул. Купец! Как есть, купец старого ре­жиму...

С колокольни ударили в малые: к вечерне.

Жена Евстигнеева перекрестилась и тихонько запла­кала.

Новый хозяин евстигиеевского барака долго и угрюмо сидел за столом, вперив взгляд в стену, где висело ста­ренькое зеркальце с отбитым уголком. Когда за окнами спустилась ночная синь, встряхнул лохмами, достал из чемодана четвертную бутыль, шпроты и черствую булку.

Налив полный стакан водки, выпил в два приема, не за­кусывая. Несколько минуток сидел с блаженной улыбкой на губах. Потом налил еще с полстакана и осушил его

медленными глотками, морщась достал из кармана кро­

хотную серебряную ложечку и подковырнул ею шпротинку. Потянулся было к бутылке, но, спохватившись, отдер­нул руку.

— Что ж,— сказал он в пространство,— побеседуем, Евгений Михайлович! На чем мы остановились там, в вагоне?.. Ах, да: «Метаморфозы» Овидия. Тэк-с!.. Метамор­фоза первая: нигилист и сверхчеловек становится домо­владельцем и... обывателем... А тут, вероятно, клопов до черта. Клопы!.. Спутники человека. А? Человек? Это зву­чит гордо. Это Горький выразился, угу! «Гордо!..» Нет, человек — это звучит подло. «Человек из ресторана», «Че­ловек, пару пива!..».

Философ посмотрел в черный провал окна.

— Люблю тебя, ночь! — продекламировал он даже с некоторым чувством.— Красавица целомудренная, ночь!.. А вот поговорить и не с кем...

Он снял со стены зеркало и поставил на столе, рядом с бутылью.

— Черт его знает, что бы такое устроить... Эврика! Слушай: главное отличие двуногих от прочего скота — в чем? В осмысленности. И попробуй только заспорить. Именно — в осмысленности!..

Утром следующего дня сосед, плотник Безбородов, обеспокоенный настежь открытыми дверями и окнами, заглянул в комнату. Домовладелец лежал голый на голых досках: постель была сложена в огромный узел.

Констанов лежал спиной к дверям. Не оборачиваясь, глухо спросил:

— Какого хрена?..

Безбородов опешил.

— Шел я... Вижу, расперто все. Сказывали — новый хозяин въехал. Думаю: зайду, проведаю, може, что и по­ надобится, по-суседски.

— Ты кто?

— Плотники мы. Рядом проживаю.

— Плотник? — оживился философ.— Есть дело.

Вскочил, подошел к столу, твердой рукой налил в стакан водки.

— Подойди, двуногий, пей!..

Безбородов, смущенный необычным видом хозяина, стыдливо отказался.

— Пей! — рявкнул тот. Пей, а то бутылкой по баш­ке тресну!

— Ну, зачем же? Мы завсегда могим, ежели, к примеру, такой случай произошел, чтобы компанию разде­лить...

И не без удовольствия осушил стакан. Констанов влил в себя водку одним глотком и тотчас налил по второму.

— Лакай, животное!

— Пошто обзываешь? — обиделся Безбородов.— Не бу­ду пить...

И направился к выходу. Но философ загородил ему дорогу.

— Да постой ты!.. Подумаешь, обиделся! Подожди, я штаны надену, и ты объясни мне причины своей обиды. Кто ты есть? Стадное парнокопытное. Ну и черт с тобой! А может, выпьешь еще?

— Нет. Вечером ежели... тогда, конечно...

— Вечером не ходи: вечером я злой...

— Ты и с утра, как погляжу...

— Ладно! Вот что, плотник: сделай-ка мне постройку. Пятистенник. Все твое, мои — деньги.

— Сруб, значит?

— Значит, сруб. Нет, два сруба! Сколько возьмешь? Ну, не думай там долго. Я — беспартийный частник и очень добрый. Утром.

— И пол, значит?

— И пол. И печи. Три печи.

— А пошто три-то?

— Мыло буду варить. Мыловаренную фабрику открою. Идет? Ну, сколько, спрашиваю?

— Ежели... ежели с печкой и все прочее... Ну, в рас­суждении леса, кругляк, плахи, жерди — все мое?

Констанов выругался.

— Сказано, мои деньги! Все остальное твое.

Тогда Безбородов выкрикнул в отчаянии:

— Тыща! Задаток двести!

Констанов из уже знакомой нам пачки отсчитал де­сять десятичервонных.

— Бери, обезьяна!..

Безбородов снова обиделся и не притронулся к деньгам,

— Если обзывать будешь, не выйдет у нас никаких делов. И не надо мне твоих денег!

— Ой ли! — удивился Констанов, шнуруя свои гро­моздкие ботинки-бутсы.— А если я тебе вместо тысячи — две отвалю? А? Тоже не выйдет?

— Вы, случаем, не из купцов? — ощерился Безборо­дов.— И за две не стану, коли обзываешь.

— Не будешь? Скажи пожалуйста!.. Да, Евгений Ми­хайлович, жизнь таровата на неожиданности... А ведь этот человекообразный сможет. Вижу по глазам — сможет. Не возьмет... Ну, ладно, ладно, пролетарий! Я ведь это так, по-научному... Все мы от обезьяны. И я тоже. Изви­няешь? — Констанов хитро подмигнул.— А тыщонку-то лишнюю возьмешь все-таки, а?

— За сколь срядились, за столь и сделаем.

— Ишь ты, принципиальный! — ухмыльнулся фило­соф, и голос его словно потеплел.— Нет, чертов ты сын, я не из купцов. Купцов с девятьсот пятого года сам потро­шу... Ладно! Забирай деньги и завтра же начинай. План я составлю. Да, еще вот что: жена у тебя, конечно, есть? Пошли-ка ты ее сюда, пусть заберет вот эти шмутки-манатки.

Он пнул ногой узел, в который еще с ночи свалил по­житки Евстигнеевых.

— Бабу не пошлю,-—покачал головой Безбородов.— Может, ты и не из купцов. Не пошлю, и милостыни не на­до нам. На том извиняйте и будьте здоровы! С полудня начнем возить лес и кирпич.

Безбородов взял деньги, аккуратно пересчитал и, по­ложив в карман, ушел.

На другой же день работа закипела. Вечером, когда уже были привезены и сложены десятки бревен, Безборо­ дов зашел к Констанову. Тот сидел перед коньячной бу­тылкой.

— Ну...— Безбородов втянул в себя запах финь-шампаня,— завтра будем ошкуривать бревна. Вот таперича бы не грех и пропустить стаканчик! Артелью, то ись… Времена-то нынче крутые. На бирже труда множество околачивается. Уж ты, от щедрот своих...

Констанов сделал непристойный жест:

— А этого не хочешь, пролетарий?

Я трудился над анализом Л и ч н о с т и .

Уже были допрошены Безбородов, его артельщики, извозчик Ермолаев. Пришло «отдельное требование» из далекого Ташкента — допросы четы Евстигнеевых. Много материалов поступило и из других городов.

Все отчетливее прорисовывался на страницах дозна­ния облик Констанова, человека сумбурной судьбы.

Бывший студент Казанского университета, бывший поручик царской армии, бывший штабс-капитан у Дени­кина — вот путь, приведший Констанова в начале нэпа в Читу. Здесь он стал вожаком крупного анархического подполья, унаследовав большие ценности от бывших во­жаков — Лаврова и Пережогина.

Следствие установило, что Констанов скрылся из Чи­ты, где жил под фамилией Каверина, разделив кассу между «штабными» и прихватив с собой львиную долю — чемодан с ценностями, которые позже превратил в чер­вонцы.

Диковатая, опустошенная душа Констанова изумляла не только меня.

Совершенные им и его подручными бессмысленные преступления заставляли прежде всего усомниться в пси­хической полноценности человека, противопоставившего личность коллективу.

Прокуратура провела медицинскую экспертизу, но эк­сперты ответили: «Психически здоров. За действия свои несет полную ответственность».

Однажды дверь моего кабинета тихонько отводилась и в нее бочком просунулся какой-то старикашка. Он от­рекомендовался мастером-мыловаром.

— Я к вам касательно моего хозяина бывшего,— улы­бался старичок.— Касательно Евгения Михайловича. Как я у ихней милости полгода проработал, то и желал бы поговорить.

— Хотите дать показания?

— Так точно. Имею такое намерение.

— Что ж, садитесь. Итак, фамилия, имя, отчество?

— Будников, Назар Иванович Будников.

...Спустя два месяца после продажи Евстигнеевым своего домовладения Констанову на фасаде одного из двух вновь возведенных срубов вознеслась красивая вы­веска, золотом по черному:

Е. М. КОНСТАНОВ

МЫЛОВАРЕННОЕ ПРОИЗВОДСТВО

Так произошла очередная метаморфоза,

Будников обслуживал предприятие в качестве техно­рука.

— Только он, хозяин-то, мало интересовался дела­ми,— рассказывал старикан.— Все на меня свалил: и ре­цептуру, и вывозку отходов, и отдел сбыта. А сам-то це­лый день сидит, уткнув нос в книжку аль в газеты: он массы газет выписывал! А вечером коньячище хлещет, и на дело ему наплевать. Мне, говорит, дело это не для де­нежного интересу, а для возвеселения души. Вопрос, го­ворит, не в том, что у Рокфеллера миллиарды, а у Констанова триста тысяч. Вопрос в другом: сможет ли моя душа с рокфеллеровской сблизиться? Вот какой полет был!..

Несмотря на столь странный образ мыслей Констанова, заводик процветал.

Однажды старик-мастер потребовал долевого уча­стия в деле. Констанов легонько прибил его, но ска­зал:

— Быть по сему! Зови живописца, пусть впишет на вывеске «и К°». «К°» — это ты старый хрыч! Черт с тобой! Почувствуй на закате лет призрак радости обладания! Но теперь я буду тебя бить систематически. Выдержишь?

— Сдюжу,— ответил компаньон.— Только ты бы мне одежу какую справил. Обносился, а жалованье ты все за­бываешь...

— Цыц, парнокопытный! — прикрикнул Констанов, но, осмотрев его костюмишко и свою донельзя обветша­лую пару, скомандовал: — Туши топки, хрен! Поедем в город!

В центре города на базаре встретили рыжебородого Ермолаева. Полушутя-полусерьезно сговорили продать выезд. Тот самый, который и привел нас к голому чело­веку.

Вернулись домой навеселе, в новеньких добротных «тройках», тупоносых ботинках «Джимми» и в соломен­ных шляпах канотье.

При покупке этих предметов у бывшего штабс-капи­тана Констанова и состоялось знакомство с неким Завья­ловым, приказчиком мануфактурного магазина Раздобреева.

Завьялов был ярым троцкистом, исключенным из партии. Женившись на дочери крупного мукомола, он пошел по жизни другим путем, стал старшим приказчиком у те­стевой родни.

Несколько позже к содружеству был привлечен два­дцатитрехлетний Булгаков, неудачливый сын местного дантиста, нечто вроде современного стиляги.

— Завьялов и Булгаков приезжали к Евгению Ми­хайловичу часто,— показывал старец Будников на допро­се.— Выпивали, закусывали. Какого-то растратчика хо­зяин поминал, будто растратчик тот божий храм поджег. Я так понимаю, что кои документы изничтожить, то… Еще шибко тревожился хозяин: как бы, говорит, шарах­нуть по этому гро... глобусу, чтоб навсегда память обо мне осталась. Наполеона шибко ругал: губошлеп, грит. Мне бы евонное войско, я бы, грит, таких натворил делов… узантроп.