— Лютует! Мне уже «отвесил» трое с исполнением…

Но, вопреки ожиданиям, начальник, собрав нас, ска­зал лишь с невыразимой скорбью:

— Если через неделю не будут опубликованы имена грабителей, дело у нас отберут и передадут чекистам. Вы понимаете, что это значит? Вотум политического недове­рия! — вот что это такое. Прошу подумать. Назначаю от­крытое партсобрание!

На собрании мы долго и с усердием ругали друг друж­ку: «активники» — «секретников» и наоборот. А когда в окна уже сквозила ночная синь и все выдохлись, дежур­ный по розыску доставил пакет. Поверху было написано:

«Срочное. Важное. Лично.»

Я видел, как начальник достал пенсне и стал читать, а затем грозно воззрился на дежурного:

— Кто принес?

— Не знаю, Викентий Юзефович. Я выходил в кори­дор к арестованным. Вернулся — на столе вот это...

— Постовой где был?

— Н... не знаю...Начальник пробежал послание вторично и передал Раскатову.

— Читай вслух!

А сам закрыл глаза и так сидел, слегка вздрагивая, словно ехал в поезде.

«Прошлый раз я произвел эксперимент над дюжиной купчишек, и вы не сумели ни оградить их, ни выявить меня,— читал Николай Аркадьевич то, что было напеча­тано на старинной пишущей машинке.— Сегодня ночью я намерен произвести еще один эксперимент. На этот раз своим объектом я избрал десять экземпляров двуногих из породы совслужащих.

Я начну действовать в двенадцать ночи, а кончу сно­ва в пять утра. Попробуйте мне помешать — это было бы забавно!..»

Тут Николай Аркадьевич остановился и тихо, как бы про себя, выругался.

— Читай, читай! — буркнул начальник.

«...Не занимайтесь дактилоскопией. Мы работаем в ре­зиновых перчатках, и письмо написано тоже в перчатках. Вас, конечно, интересует, какие мотивы заложены в осно­ве моих «преступлений». Смею заверить: не корысть. Поз­же я докажу это, сейчас же скажу лишь: я решаю во­прос — Личность или коллектив? Общество или Я? И я намерен доказать, что самый вооруженный, самый толко­вый коллектив бессилен против высокоорганизованной Л и ч н о с т и . В вашем городе я со своими подручными намерен произвести три эксперимента. После этого я уеду и где-либо напишу книжку и издам ее за свой счет. Я не граф Монте-Кристо, но все же, по-современному, очень богат».

Под письмом стояла подпись: « Ли ч н о с т ь » , а еще ниже: «Не тратьте времени на поиски машинки. Она из другого города и здесь абсолютно неизвестна».

— Вызов. Перчатку бросил! — подвел итог Раскатов.

Ребята зашумели:

— Расстрелять!

— Контра!

По улицам города мчались конники-милиционеры и группа бойцов кавэскадрона, расквартированного здесь.

Вновь затрещали двери «малин» и «хаз». Прохожих сопровождали по месту жительства военные и милицей­ские патрули. И тем не менее...

То и дело в нашей дежурке появлялись ограбленные.

Все было, как и в первую ночь. Только теперь грабители, по словам потерпевших, приказывали мужчинам снимать брюки, а женщинам — нижнее белье.

И ничего мы не могли поделать с этой неуловимой «Л и ч н о с т ь ю». Ничего!

Вечером опять получили письмо, но уже по почте, от­стуканное все на той же машинке — с ятями й ижицами!

«Все снятые вещи находятся в старых кирпичных са­раях, за городом, на Первой Ельцовке. Пошлите подводу и поднимите слеги с кирпичной ямы второго сарая. Еще раз предупреждаю: дактилоскопией не увлекайтесь — ра­ботаем в перчатках.

Личность».

— Бессмыслица! — докладывал Раскатов в окрисполкоме.— Все вещи действительно оказались там, в сарае за городом! Грабежи, лишенные всякой логики! Преступ­ление без смысла!..

— Не скажи, голова! — отвечал председатель испол­кома. — В этой бессмыслице, как ты говоришь, заложен глубокий смысл: власть беспомощна. Дескать, я, Икс,— хозяин вашей судьбы. Хочу — казню, хочу — милую. А милиция мне — тьфу!.. Тут, брат, политика. Глубокая политика! По сути, надо дознание в ГПУ отдать. Подождем еще три дня. Но ваших всех предупреди: немощные нам не нужны. В день передачи дела чекистам назначим комиссию по проверке вашего учреждения. И тогда не взыщите, голубчики!..

Позже мы поняли, почему не могли в два-три днй на­щупать странных бандитов, почему всеведущая и всеви­дящая секретная часть угрозыска не смогла их обнару­жить.

Дело в том, что розыски велись в обычной преступной среде. Раскатов и начальник секретной части Подкопаев, с самого начала предполагавшие, что тут действуют диле­танты, все же так и не могли оторваться от блатного мира: они искали там, так сказать, рефлекторно. Дейст­вия грабительской тройки были столь нелепы, что мы ни­как не могли поверить в ее принципиальное бескорыстие.

На рассвете четвертого дня, когда все «хазы» были уже до дна проверены и наши оперативники ходили с воспаленными от недосыпания глазами, постовой мили­ционер Воробьев, охранявший порядок на скрещении двух не очень людных улиц, увидел лошадь, впряженную в пролетку без номера. Седоков не было.

Милиционер Воробьев сказал: «Тпру-у!»— и, привя­зав лошадь к фонарному столбу, направился в аптеку, чтобы позвонить оттуда.

Вскоре упряжку тщательно исследовали. Обнаружи­ли под козлами прошлогодний извозчицкий номер-жестянку, а в щели между подушками — боевой патрон от нагана.

К семи часам утра мы уже знали адрес извозчика Ер­молаева, а в семь пятнадцать его дом заполнили опера­тивники.

— Моя пролетка,— признал Ермолаев.— И конишка мой, то ись бывшее мое обзаведение. Я это хозяйство с месяц тому загнал. Продал, то ись.

— Кому? Кто купил?

— Купил-то?.. А хрен его знат, кто таков! Пристал на базаре: продай да продай... Из себя высокий, грива­стый, вроде дьякон с Турухановской церквы. А матершинник — не приведи господи, и агромадный богач. Антиресуетесь, где живет-то? Ну-к, чо ж, могу и показать.

Ермолаев привез нас к новенькому пятистенному до­му в самом конце длиннейшей улицы. Ворота были на­стежь, и столь же гостеприимно была распахнута дверь во внутренние покои.

В скромно обставленной комнате, куда мы попали, на голом топчане спал... голый человек. Абсолютно! «Высо­кий и гривастый», как и говорил Ермолаев.

Человек пьяненько ухмыльнулся, увидев перед собой дуло нагана.

— Не щекотите мне нервы, Холмсы и Пинкертоны! Ужасно боюсь щекотки. Вложите мечи в ножны... По на­туре я весьма миролюбив и не намерен портить отноше­ний. Признаю себя побежденным. Мои шпалеры в чемо­дане, а шпаги, к сожалению, не имею.

Агент опергруппы рванул к себе чемодан, стоявший под топчаном, откинул крышку. Чемодан был до полови­ны набит пачками червонцев, поверх которых лежали два нагана и кольт. Револьверы оказались незаряженными, но патроны лежали тут же, в замшевом мешочке.

Натягивая брюки, гривастый заинтересованно спросил:

— Каким образом?

Вопрос бьш явно адресован Подкопаеву. И он ответил, как отвечал бандитам обычно:

— Руки за голову, на затылок!

— Фи!— укоризненно покачал головой гривастый. — Надо же делать разницу между вульгарным разбоем и со­стязанием двух систем антиподов.

В этот момент вошел и Раскатов. Ухватив последние слова, он вдруг заговорил с хозяином комнаты по-французски. Но тот развел руками;

— Извините, не умудрен...

— Я был в этом уверен,— брезгливо проговорил Ни­колай Аркадьевич.— Вершки, не больше! Вышелушенная сосновая шишка!

— Мерси! — наклонил голову арестованный.— Разре­шите отбыть вместе с вами? В вашем обществе я бы чув­ствовал себя несколько удобнее, нежели с этими... парно­копытными.

— Осторожно, Личность! — хмуро предупредил Рас­катов.— Наши ребята в таком восторге от вас, что могут невзначай... Вас из какого класса вышибли? — неожидан­но спросил он.

— Студент второго курса, с вашего позволения.

— Ну, ладно, шагай, гнус! — негромко, но с чувством скомандовал комендант Барановский.— Дашь драпа,— шлепну!

Арестованный тряхнул лохматой шевелюрой.

— В твоем воспитании, человекообразный, были су­щественные пробелы.— И, сильно прихрамывая, потащил­ся к пролетке, в которой приехал Раскатов.

Тут же Личность сообщила и адреса двух своих сообщ­ников.

Мы взяли их на квартирах, пьяненьких.

— Надеюсь, шумового оформления не было? — спро­сил лохматый уже в угрозыске.— Терпеть не могу такого в спектаклях: это безвкусица.

Начался допрос. К тому времени Личность оконча­тельно протрезвела и отвечала сжато и точно:

— Констанов. Евгений Михайлович. Тридцать шесть лет. Из мещан древнего града Таганрога. Атеист. Член Всероссийской партии анархистов-максималистов.

— А разве есть такая? — спросили его.

— Была. Федерация «Набат».

Мне показалось странным, что Раскатов не проявил интереса к таким любопытным деталям. Он лишь спро­сил:

— Намерены говорить откровенно? По душам?

Констанов вздохнул.

— В трезвом виде по душам — не могу. Совершенно не способен к душевным собеседованиям без жидкого топлива. А откровенен — буду. Это входит в мою про­грамму.

— Хорошо. В таком случае начнем с истоков — с ва­шего появления в городе...

За полгода до описываемых событий путейский рабо­чий Евстигнеев, прошивающий в Новониколаевске, решил перебраться в Среднюю Азию на железнодорожную ново­стройку. Он списался с кем надо, выслал документы. Вскоре получил согласие и денежный аванс.

Воротясь с почты, Евстигнеев подобрал во дворе до­щечку-клепку от разбитого бочонка и вывел на ней вкривь и вкось химическими чернилами:

«Продается по случаю отъезда».

Прибил дощечку на углу своей развалюхи и стал ждать покупателя.

Жене своей сказал:

— Бог даст, на неделе загоним барачишко и махнем искать новой доли. Лишь бы не продешевить!..

— Ох, как-то оно выйдет, Петенька! — отвечала суп­руга.— Живем на отшибе, от центру-то, не ближний свет, кто сюда захочет?

Барак действительно стоял на отшибе, на самой окра­ине города, и реальных надежд заполучить покупателя было немного. Евстигнеев втайне и сам думал, что при­дется уезжать ни с чем, и собирался все заботы по про­даже владения поручить соседям. Однако он догадался дать публикацию в газете, и покупатель явился.

Прибыл он в пролетке и вошел, не постучав,— высо­кий и сутуловатый, патлатый, с худющим лицом, на ко­тором застыло выражение брезгливой злости.

Не здороваясь, окинул жилье беглым, но цепким взгля­дом, носком ботинка пододвинул к себе табурет. Закурил.

— Следовательно, уезжаешь, пролетарий?

— Еду,— отозвался Евстигнеев.— На новостройку, в Ташкент, стал быть.

— А деньги получил?

— Аванец...— Евстигнеев взглянул на гостя с некото­рой опаской.— Сдал в сберкассу, хе-хе! Так-то оно вернее.

Патлатый усмехнулся, и без того злобное его лицо по­кривилось.

— Не бойся, пролетарий! Еще не запродал домик? Впрочем, кому такое гнилье нужно... Ну, а вот я возьму! Барак снесу. К чертовой матери! И построю новый дом… А вот участок у тебя основательный. Мне участок требу­ется...

— Не садик ли разводить? — с интересом спросил Евстигнеев.— Участочек и вправду подходящий. А какой фрукт полагаете выращивать?

— Огурцы! — буркнул патлатый.— Огурцы и... бурун­дуков!

Евстигнеев хихикнул в кулак.

— Веселый вы человек, однако. Выдумаете же!

— И еще буду ананасы выращивать. И плоды дере­ва манго. Видал ананасы? Их, стервецов, в шампанском жрут. Король поэтов Игорь Северянин советовал: «уди­вительно вкусно, искристо и остро...» Не знаком с Северя­ниным? Напрасно! А я вот был знаком... Ну, сколько же ты хочешь за свой землескреб? — перешел он снова на де­ловую почву.

Евстигнеев внимательно оглядел гостя, задержал взор на его обшарпанных штанах и на огромных, сбитых бо­тинках.

— Дак... Оно, как сказать...— ответил он неуверен­но.— Владение, само собой, не то штобы... Однако вопче...

— Сколько, спрашиваю?

— Да ить, не наживать же. Ну... три сотни, и вся тут. Изволите осмотреть снаружи?

— Не изволю! — поморщился патлатый.— Не надо. Значит, три сотни? Покупаю!

Из внутреннего кармана пиджака он вытянул тол­стую пачку червонцев, и Евстигнеев тихо ахнул. Не спеша отсчитал тридцать бумажек и, развернув их веером, как бы в преферансе, бросил на стол.

— Считай.

Тут Евстигнеев изумился до невозможности. Все шло как-то наизнанку, навыворот, против общепринятых де­ловых норм.

Разве люди так быстро расстаются с трудовыми день­гами?

Евстигнеев взял со стола одну бумажку, поднес к све­ту, различил водяной знак. Все натурально.

— Что ж считать? — сказал он, снова положив кре­дитку.— Видать, человек вы обстоятельный...

— Считай! — с внезапной злобой выкрикнул странный покупатель.

Дрожащими пальцами Евстигнеев быстро пересчитал деньги и спрятал.

— Купчую-то будем делать? Может, так, без нотариса? Напишу расписку — и вся недолга?

— Иди ты с расписками!..— рявкнул лохмач.— При­выкли, дьяволы: без бумажки ни шагу.— Он показал Евстигнееву кукиш,— А вот этого не хочешь? Ты, пролетарий, смывайся отсюда. Сейчас же! Понял? Чтоб и ду­хом твоим здесь не воняло! Вяжи узлы!

— Ну, это уж тово... Куды ты меня, на ночь глядя, гонишь? Да ведь и собраться надоть: одежа, обувка, постеля. Завтра — с нашим удовольствием!..