А вон Федору Егоровичу по четыре рубля с сотни отва­лил... Это как же так, гражданин хороший? Нешто у тебя такции нет? Заготовитель-то вы, вроде, совецкий?

Ракитин задергался, засопел и еще больше стал походить на старую крысу.

— Тута, граждане, дело торговое, полюбовное... Такса у меня сдаточная. А приемной таксы нету. Сколь запла­чу — то и мое право. И я никово не насильничал... Хошь продавай — сделай милось! Не хошь — твое дело. Я тебя не неволю.

Я вмешался:

— Квитанции-то у вас есть, мужики?

— Как не быть,— ответили четверо и достали измя­тые бумажки.

Я сличил с корешками. Две квитанции сошлись. Но копий остальных двух в сброшюрованных корешках книжки не оказалось. А пятый — старичок — заявил:

— А мне энтот заготовитель и вовсе не дал квитка. Полторы сотни яичек куплял и деньги уплатил. По четыре рубля с сотни, а квитка не дал... Такое дело...

— Как же получилось, Ракитин?

— Врет. Все врет! Выписывал я ему квитанцию!

— Не гневи бога, гражданин! Стар я, чтобы врать...

Утром мы отправились дальше. Разговаривать мне не хотелось. Так в молчанку проехали семь верст и подвер­нули к сельсовету соседней деревни. Здесь выяснилось, что «яичный товар» был куплен у пяти женщин, а кви­танции... квитанции у покупателей отобрал побывавший уже здесь уполномоченный Родюков. Я проверил книжку и не обнаружил фамилии продавцов.

— Может быть, вы просто из другой книжки оторва­ли квитанции, Ракитин, и копий не выписывали?

— Этого не могет быть...

— Так где же копии? В книжках-то их нет?

— Ума не приложу... А только я выписывал. И баб тутошних сейчас припомнил... Выписывал, с копиями… Под копирку.

Приблизительно такие же результаты я получал почти в каждой следующей деревне или в селе.

На шестой день объезда недостающие пять тысяч яиц «были найдены», а в портфеле моем лежала довольно объемистая папка кратких, но «доказательственных доку­ментов», свидетельствующих... О чем? О том, что больше половины купленного товара покупалось заготовителем с выпиской квитанции в о д н о м экземпляре...

Зачем же ему это было нужно? Ведь в казенных деньгах надо было отчитываться? Ну, допустим, какую-то вы­году, за счет торгашеского объегоривания крестьян, он мог получить. Однако подавляющее большинство продав­цов утверждали, что расплата с ними была произведена честно, по существующей среднерыночной цене. Правда, были и исключения, но очень мало... Так зачем же заго­товителю понадобилось прятать копии квитанций?..

Незачем... Тогда кому это нужно было? У кого еще мог проявиться интерес к этому делу? У Желтовского? Но ведь у него в руках квитанционных книжек не было… Неужели... Родюков? Что ж, проверим.

Дома я отпустил на постоялый двор Ракитина и вы­звал к себе Родюкова.

— Садись. Предупреждаю: разговор официальный. Зачем вы удалили из квитанционной книжки копии? И удалили хитроумно: так что и следов не осталось!

Родюков ухмыльнулся.

— Да что вы нервничаете, Александрыч? Ведь он жу­лик — пробу ставить негде! Его нужно обязательно изъять из общества! Вы в Гусевке этого старичка Рыжкова до­прашивали? Ну так чего ж вам еще надо? Ракитин ему вообще не выдал квитанции... Да и не одному ему! И в Грибовке, и в Ельцовке... и в Рухловой. Верно ведь?

— Да. Так. Ракитин обжулил крестьян на триста яиц и нажил таким путем разницу против сдаточной цены в сумме 16 рублей 30 копеек...

Родюков все ухмылялся.

— У меня меньше получалось… Сами должны пони­мать, что на такую сумму ни один нарсудья дела не при­мет. А Ракитина обязательно нужно изъять... Это вам всякий скажет. Любой честный гражданин советский.

— Знаете, что вы сделали, Родюков? Как бы хотелось, чтобы до вас дошло: Ракитин — мелкий, грошевый жулик. А вы — во сто крат хуже! Вы вор! Вы государственную честь украли!

— Ну, знаете ли... вы хоть и следователь, а не забы­вайтесь!

— Сдайте оружие, Родюков!

— Фью-ю-ю! Это уж вы, тово... маком! Не вы мне шпалер давали, не вам его и получать. Поеду в округ и доложу, как вы работать мешаете! А еще народный сле­дователь!

Я крикнул:

— Дежурный! Обезоружить!

Родюков пытался занять оборонительную позу, но вошедший вместе с дежурным милиционером Шаркунов убедительно сказал:

— Не балуйся с наганом. Велено: сдай оружие — зна­чит сдай! — Взглянув на меня, Шаркунов осведомился: — Это за конские паспорта?

— Какие паспорта?

— А, так вы не знаете еще? Родюков при обыске конокрада-цыгана подсунул ему десяток конских паспортов, а потом «нашел»... Я вам не стал докладывать. Думал, что так... сами разберемся. По своей линии... За какие же про­винности вы его обезоруживаете?

— В порядке статьи 142 отстраняю его от работы и арестовываю за злоупотребление по должности. Дежур­ный! Отведите Родюкова в арестное помещение!

Я пояснил Шаркунову, в чем дело.

— Вот гаденыш! — выругался начмил.— Это почище паспортов с цыганом! Ведь это что? Это он мне, его на­чальнику, в мою партизанскую душу харкнул!

Родюкову дали два года лишения свободы, но он вско­ре был освобожден досрочно и уехал работать в соседний район... заготовителем...

— Да и все это «яичное дело» не стоит выеденного яйца! — сказал мне после вынесения приговора знакомый член коллегии защитников. Но присутствовавший тоже на суде Дьяконов отнесся к оценке дела по-другому.

— Это очень хорошо, что Родюкова вовремя за руку ухватили. Если он в восемнадцать лет от роду такие ве­щи устраивал, что же было бы лет через пять, десять его службы?! Да, вот что: мы в окротделе надумали взять Желтовского к нам. Как ты смотришь?

— Только тронь — драка будет!

«Пафос личности»

...Личность кричит потому, что, чувствуя,

свою двуличность, хотела бы прикрыть кри­

ком этот порок...

М. Горький. «О солитере »

В субботний вечер, около одиннадцати, в квартире начальника активно-секретной части розыска Раскатова настойчиво зазвонил телефон. Это был громоздкий настенный аппарат «Эриксон», и, чтобы услышать абонента, приходилось крутить ручку, приделанную сбоку.

— В чем дело? — спросил Раскатов в трубку.

— Докладывает дежурный Юркевич. Вооруженный грабеж... До нитки... Полагаю, Николай Аркадьевич, что действовали двое, а то и больше, и даже с лошадью…

Должность, которую занимал Юрьевич, называлась солидно: субинспектор, что было скопировано с француз­ской полиции. Этому званию вовсе не соответствовало бо­лее чем скромное помещение дежурки, где Юркевич уже допрашивал потерпевших, когда туда прибыл Раскатов.

Потерпевшие — владелец конфетной фабрики Кошкин и его спутница, довольно миловидная женщина,— сидели на лавке в наброшенных на плечи казенных халатах, до­ставленных из каптерки.

— Так сколько же их было? — спрашивал Юркевич, кося глазом на мадам.— Двое или трое? Внешний вид мо­жете описать?

— Ну, что вы! — грустно улыбнулся Кошкин.— По­пробуйте в таких обстоятельствах запомнить! Да и темно было... Уехали они в пролетке, было их, вероятно, трое, так как двое нас, извините, раздевали. Гм... А пролетка стояла за углом.

— Попрошу повторить все еще раз, поподробнее,— сказал Юркевич и поглядел в сторону начальника, усев­шегося в уголочке.

Кошкин вежливо наклонил голову.

— Пожалуйста!.. Мы возвращались из кинематографа и были уже буквально у ворот моего дома. Внезапно я почувствовал, что мне в затылок уперся какой-то холод­ный предмет и чей-то голос приказал: «Стоять на месте тихо!» Второй голос добавил: «Не оборачиваться. Разде­вайтесь оба!» Тут моя э... э... спутница взмолилась. Тогда первый сказал: «Спокойно, мадам! Жизнь единственная реальная ценность, врученная людям судьбою. И в тоже время — грош ей цена. Зачем мне лишать личность жиз­ни, этой грошовой ценности?..» Словом, целый философ­ский трактат в двух словах.

— Да, да! — вмешалась спутница Кошкина, кокетливо оправляя халат.-—Они вполне интеллигентны и даже об­ходительны. Особенно тот, высокий, что командовал, не­ правда ли, Ванюша?...

Кошкин кивнул.

— ...Ну, разумеется,— продолжала мадам,— мы сняли с себя все. Потом Иван Павлыч спрашивает: «Что же нам делать?» А высокий отвечает: «Можете повернуться». Тут мы смутно различили в проеме ворот две фигуры. Ли­ца были, кажется, в масках...

Кошкин попросил закурить и, затянувшись, продолжил рассказ:

— Да-с... Раздели, свернули все в узел, и высокий э... э... заявляет: «Заходить домой запрещаю под страхом смерти. Идите в ГПУ или в угрозыск и там обо всем рас­скажите».

— И вот — мы здесь!..— вздохнула мадам.

— А вообще должен сказать,— взорвался вдруг Кош­кин,— черт знает что! Нельзя показаться на улице. «Шубсним» какой-то! Это так они себя называли. А вы, господа, не в силах оградить население от подобных эксцессов. Безобразие!..

— Господа в Черном море,— буркнул Юркевич.

Раскатов, сидевший все это время молча, поморщился и спросил будничным голосом:

— Что у вас взяли? Товарищ Юркевич, запишите в протокол!

— Ах, к чему это? — Кошкин безнадежно махнул рукой.— Суть не в том, что вы, может быть, и найдете наши вещи. А вот государство не может оградить нас от бан­дитов... Я буду писать в газету!..

При этих словах в дежурку вошел начальник угро­зыска товарищ Кравчик. Был он плотен и низкоросл и в свои пятьдесят лет обладал хорошей зрительной памятью.

Всмотревшись в лицо потерпевшего, Кравчик спросил:

— Если не ошибаюсь — гражданин Кошкин? Павел Иванович? По делу о взятке Протопопову в прошлом го­ду. Так?

— Гм...— Кошкин откашлялся, весь напрягся.— Иван Павлович. Но какое это имеет отношение...

— А вы, гражданка? — продолжал Кравчик.— Если мне не изменяет память, вы супруга гражданина Саббакина. Торговый дом «Саббакин и сын»... Знаю и вашего супруга. Весьма любопытная ситуация получается! Я бы сказал — эффектная. Вот бы опубликовать в газетке!..

— Гм...— снова прокашлялся Кошкин. Дама наклони­лась к нему и что-то прошептала в ухо.

— Не вздумайте и вправду давать газетчикам какие-либо информации,— обернулся начальник к дежурному и Раскатову.

Я направился в свою комнату и, проходя мимо Кош­кина, услышал, как тот вполголоса сказал начальнику:

— Спасибо... Спасибо за ваше благородство. Извините меня, глупость спорол!

Допрос на этом был Закончен. Дежурку заполнили вызванные оперативники и работники секретной части. У подъезда спешивались всадники — милиционеры резерва.

Я хотел кое-что припомнить, сопоставить с прошло­годним делом банды Уфимцева. Сегодняшнее происше­ствие больше всего касалось меня, так как я работал инс­пектором ББ, что означало: борьба с бандитизмом.

И я погрузился в свои архивные записи...

Внезапно брякнул телефон, и голос Раскатова произ­нес в трубку:

— Спустись-ка еще раз в дежурку. Второй случай.

Так и есть: в дежурке находилась еще одна полуодетая пара. И опять я выслушивал сбивчивый рассказ: было трое или двое; один очень высокий и все размахивал на­ганом, обещая даровать жизнь за пальто и штаны. К жен­щине он обращался изысканно вежливо: «Будьте добры, мадам, снимайте все! Зачем вам эта дребедень? Вещи уг­нетают человека, делают его скрягой, неприятным для ок­ружающих... Ступайте немедленно в угрозыск, не заходя домой!..»

Эту парочку — на сей раз супружескую — опросили и отправили на извозчике по месту жительства.

Так было всю ночь: в дежурку приходили раздетые люди.

Кончилось все так же внезапно, как и началось, — ровно в пять часов утра.

Мы были поражены.

— Двенадцать «раздевалок» за пять часов! Ты видел что-либо подобное? — спрашивал начальник Раскатова.

Нет, Николай Аркадьевич, работавший в угрозыске со дня его основания, никогда не видел ничего подобного.

— Правда,— отвечал он,— в двадцать втором, помню, было четыре вооруженных грабежа в одну ночь. Но тогда в городе три шайки действовали, каждая по-своему.

А тут — один почерк...

— В том-то и дело, что один! — недовольно отозвался начрозыска.— Кому и на какой черт эта испанская торрида-бравада нужна?

— Знаете, Викентий Юзефович, я склоняюсь к сле­дующему: хулиганство. Да, да, хулиганство, а не воору­женные «стопорки». Дилетанты, шутники-хулиганишки!..

— Хороши шуточки!— вскипел начальник.— Вот зав­тра в окружкоме мне пропишут ижицу за этот дилетан­тизм... Наши не все вернулись с облавы?

— Почти все.

— Ну и как?

— Секретчики в один голос говорят: никого приез­жих, работающих «по громкой», в городе нет и не было. Банда Уфимцева, как вы сами знаете, почти полностью пе­ребита в перестрелке еще в прошлом году…

— Тогда кто же, черт подери?..

Хотя местная газета и словом не обмолвилась о проис­шествии и несмотря на приказание начальника хранить тайну, все последующие три дня в городе только и разго­воров было: «Вы слышали?» — «Даю слово: пятьдесят раз­деваний за ночь!»

На четвертый день начальник вернулся после очеред­ного доклада в окрисполкоме в совершеннейшем рас­стройстве.

— В кабинет! — подмигивал наш комендант Бара­новский, обходя комнаты.— Велено играть большой сбор.

— Свиреп?