Рассказы следователя

Лосьев Георгий Александрович

Западно-Сибирское книжное издательство

Новосибирск 1974

Художник А. ШУРИЦ

РАССКАЗЫ НАРОДНОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ

Народный следователь

Тысяча девятьсот двадцать седьмой год...

Выписка

из приказа Уполнаркомюста по Западно-Сибирскому краю

По личному составу

«...назначается Народным следователем 7-го участка Зап. Сиб. края, с резиденцией в селе Святском энского округа, с последующим утверждением Районным Испол­нительным Комитетом ».

Подписи. Печать.

Предписание

«...с прибытием к месту назначения организовать меж­ районную Камеру Народного следователя в соответствии с Положением, утвержденным Наркомюстом РСФСР и ст... УПК РСФСР.

Утверждение Райисполкомом и вступление в долж­ность — донести».

Подписи. Печать.

Три глухих удара станционного колокола. Поезд, до­ставивший меня на небольшой полустанок, проскрежетал замерзшими тормозами, дернулся, громыхнул буферами, и вагоны поползли в ночную даль, к Омску. Мелькнул красный фонарик...

Зимняя темь, только из окна станционной конторки бросает на синий снег желтые пятна лампа-молния.

Где-то неподалеку — конское ржанье, но ничего не видно...

Холод. Морозит.

— Далеко следуете, гражданин?

Передо мной огромная фигура в волчьей дохе.

— В Святское. А что — не ямщик, случайно?

— Ямщик. Курков мое фамилие. Еслив пожелаете, свезу мигом! За два с половиной часа домчу. Кони — звери... Тулуп есть... И не заметите.

— Сколько возьмешь?

— Что там! Сойдемся. Айдате... Давайте чемодан­чик...

Кошева широкая, просторная — хоть свадьбу вози.

— Трогай, Курков!

Свист ямщичий, по-разбойному резкий, оглушитель­ но врывается в уши...

— Эй, вы, ласточки!..

Рывок, облако снежной пыли и бешеный перепляс старосибирской ямщичьей пары по набитой дороге-зим­нику. Только цокают копыта коренника в передок ко­шевки, режет лицо ледяной ветер да заливаются шар­кунцы...

— Добрые у тебя копи, Курков!.,

— Чо-о?

— Говорю: кони знатные!

— А-а-а!.. И прадед ямщиком ездил... Коней знаем...

Вокруг морозная пустыня да бескрайние камыши. Озера, озера...

Час скачки. Но вот пустил ямщик лошадей шагом.

— Закуривай, Курков! Угощайся городской папи­роской. Сам-то святский?

— Невдалеке оттель проживаем. В Сивушине. Ране-то здесь Московский тракт проходил. Почитай, полсела на ямщине жили... А вы — к нам на должность али так на побывку, к родне какой?

— Народный следователь.

— А-а-а! Вас в Святском давно ждут. И квартера, кажись, приготовлена. Вона, как сошлось! За вами вро­де два раза исполкомовских лошадей посылали, а дове­лось мне... случаем...

— Да задержался в городе... А что это там за огонь­ки? Вон справа. Деревня?

— Деревень тут на все полсотни верст не сыщешь, до самого райцентру... Волки.

— Смотри-ка? Много зверья? Нападают?

— В редкость. Нонешний год — было... Бабу одну заели... Хворая баба была, а одиношно поперлась со сво­ей деревни в село. К крайней обедне вишь понадобилось. То ли грехи замаливать, то ли от хвори Миколе Зимнему свечку поставить... А пуржило. Ну, через два дни нашли голову да ноги в пимах...

Долго молчим.

— А на проезжих нападают?

— Не-е-е. Зверь с понятием. Учителка ишо шла об­ ратно с сельпа в деревеньку... За карасином ходила на восемь верст. Ну, окружило волчье. И идут в пяту, напе­ред забегают, садятся: вроде, дескать, нет тебе ходу — смерть! Бабенка сперва в смятение вошла, а все ж до­гадалась: юбку порвала и — в жгут, а потом — караси­ном. И подожгла. Зверье — в стороны, а учителка так в невредимости и дошла до жительства. Боле не слыхать было. Волк — он над слабым да хворым куражится, а коли видит, что человек в полной силе — ни в жисть не насмелится.

— Труслив?

— Да ить оно как сказать? В девятнадцатом, как кол­чаки скрозь наше Сивушино да скрозь Святское тоже — отступали, так зверье за имя агромадными стаями шли… Подбирали отставших, замерзающие которые. Стреляли, пуляли колчаки, а ему, зверю тоись, наплевать! Идет валом. Вот и выходит — не труслив, а знает чо к чему.. Умнеющий зверь! И карактерный...

— Как это — характерный?

— А так: если в кошару попал — всем, сколь есть овечек, глотки порвет. Жрать не будет,, а порежет всех. Это у него — обязательно.«

— Вот сволочной зверь! Всех?

— Сколь есть! Сволочной, это верно.

— Слушай, Курков, а с колчаковцами у вас сильные бои были? Они ведь тоже... характерные.

— Да, было... Как же без этого?

— Ну, а как у вас насчет грабежей по дорогам? Были банды?

— Банды не банды а так... блуд кое-какой кажное лето случается... Особливо конокрады. Одначе и тем до­роги перепаханы...

— Милиция ловит?

— И милиция тоже... А боле сами мужики конокрадишек казнят... «метят».

— Убивают самосудом?

— Зачем убивать? Всяка тварь жить хочет... А пой­мают мужики с ворованными конями — леву ладошку на пенек да топором по пальчикам... Не воруй!

— Да... А правую руку не рубят?

— Нет... Ну рази уж вдругорядь изловят. А которые заядлые, ну тех, бывает, и кончают навовсе.

— Нельзя так! Это еще при царе было, а теперь власть своя, рабоче-крестьянская. Бороться с самосудами надо! Беззаконие...

— Да ить, конечно — не похвальное дело... А ну, го­луби!

Снова бьют подковы о передок саней и на поворотах заносит широкую кошеву.

Одолевает дорожная дремота...

— Тпр-р-ру... Приехали, товарищ народный следова­тель.

Подслеповатые домишки. Площадь с неизбежной ко­новязью. Каменный магазин с железными ставнями. Двухэтажный каменный дом. Еще один…

По площади ходит и гремит колотушкой ночной сто­рож.

Вот оно — древнее село Святское. Резиденция камеры народного следователя 7-го участка энского округа...

— Вот, следователя вам доставил. Его к кому на квартеру? Знаешь, поди, — обратился мой ямщик к ста­рику.

Тот объяснил.

Ямщик свернул в переулок, подъехал к покосившему­ся дому-пятистеннику. Кнутовищем застучал в ворота, потом — в деревянные ставни…

— Просыпайся, хозяйка. Примай своего квартеранта...

Двадцатого января 1927 года народный следователь Святского, Болыпаковского и Муромского районов был утвержден Районным Исполнительным Комитетом и на­ чал знакомиться со своим участком, делами его и людьми.

Вот я в квартире райуполномоченного ОГПУ Дьяко­нова.

Он старше меня лет на шесть, сухощав и невысок. Скулы туго обтянуты коричневой от загара кожей. Впо­следствии я убедился: загар этот — вечен. И зимой и ле­том одинаков.

С потолка комнаты свешиваются гимнастические кольца. Около печки — тяжелые гири. Но главное в комнате уполномоченного ГПУ — книги. Книги на трех этажерках, книги на столе, книги на подо­конниках.

— Много читаешь, товарищ уполномоченный?

— Много читаю, следователь... Много. Иначе нельзя. А ты?

— Да, конечно...

— Это хорошо. Наши деятели сейчас тоже к книж­ке потянулись, да не у всех вытанцовывается. Грамоты не хватает. Ну, что ж? Рассказать тебе о районной совет­ской власти?

— Обязательно.

— Гм... Председатель РИКа Пахомов... Лет ему уже… к пятому десятку подбирается. Бывший начальник уго­ловного розыска, при колчаковщине — партизанский во­жак. Мужчина «сурьезный» и большой законник. Уп­рям, очень упрям... Ну что еще о нем?..

— Я с ним уже познакомился. С первой встречи пре­дупредил, что, если из округа не будет соответствующего отношения, не станет отапливать камеру...

— Вот, вот. А если будет бумага с печатью — дрова­ми завалит.

— Ну, у меня печать своя...

— Тогда ты обеспечен... Секретарь райкома Туляков. Хороший человек, прекрасный коммунист... Всем бы взял, да малограмотен. От «пущай» еще не ушел. В бу­дущем году поедет учиться. Учти — в разговорах вспыль­чив и пытается командовать... Заврайзо Косых. Тоже бывший партизанский командир. Политически хорошо подкован, но окружен кулацкой родней. Принимает подношения. С ним еще придется повозиться.

Райком, райисполком, рабкооп, райфо, РАО... За каждым словом, обозначающим учреждение,— живые лю­ди, живой человек, большей частью — большевик, овеян­ный партизанской славой, покрытый рубцами старых ра­нений, но — малограмотен.

Все они мечтают: учиться, учиться... Но учиться не­когда. Работы — непочатый край.

— Слушай, Виктор Павлыч! А в деревне тяга к зна­ниям чувствуется? И как тут у вас... обстоит дело с клас совым расслоением?

— Насчет тяги — а когда ее в деревне не было? Со времен Ломоносова деревня к грамоте тянется, да не выходило... Что ж тебе сказать? Тут роль избачей и учи­телей — огромна. А с ними не все благополучно. Много понаехало к нам городских. В крестьянском хозяйстве — ни уха ни рыла. Нужно своих учителей воспитывать. Вот в будущем году мы твердо решили тридцать человек из окончивших ШКМ оставить в районе... Вынесли такое решение и в райкоме и в РИКе. Касательно же классово­го расслоения... нэп много напутал. В годы военного ком­мунизма было проще: вот тебе кулак, а вот бедняк!

— Как с преступностью?

— Без работы не останешься!

— А контрреволюционный элемент?

И я на биржу труда не собираюсь... Ну, пойдем, пообедаем.

— Спасибо. Буду обедать у своей хозяйки, а то оби­дится.

— Ну, не задерживаю... Да, вот что: ты Достоевско­го читал? «Преступление и наказание»?

— Читал. Не понравилось. Слишком много чернил на убийстве одной старухи...

— Конечно! То ли дело — Шерлок Холмс!

— Издеваешься?

— Издеваюсь. Не нравится?

— Раздеремся.

— Не выйдет. Я сильнее. Хочешь дам «Пещеру Лейхтвейса»? Очень даже завлекательная книжка!

Дьяконов подошел к одной из этажерок, порылся в книгах и подал мне «Братьев Карамазовых».

— Читал?

— Н-нет.

— Прочитай обязательно. Я не без задней мысли: во-первых, тебе, как следователю, нужно особенно жать на психологию, во-вторых, мне, как уполномоченному, нуж­но знать твое развитие.

— Слушай, товарищ уполномоченный, а тебе не ка­жется, что ты — нахал?

— А тебе не кажется, что я ни с кем другим так бы не говорил? О том, что ты бывший чекист и почти хоро­ший большевик, хотя и со срывами, мне уже давно из­вестно. Еще до твоего приезда запросил необходимое… А вот где ты стоишь — «надо мной» или «подо мной»? Ведь работать придется, как говорится, рука об руку...

— Допустим — «над»?

— Не допускаю!.. Уже целый час присматриваюсь. А если так окажется — чудесно! Мне друг нужен... Не такой, чтобы шептаться, а такой, чтобы поправил, где оступлюсь...

— А если — ты «над»?

— Тогда я поправлять буду.

— Будь здоров, Дьяконов!

— Ты куда после обеда?

— Знакомиться с начмилом...

— Шаркунов — человек очень интересный. Типичный осколок военного коммунизма. Пробовал я его за уши вытягивать — не поддается. Он ведь в оперативном отно­шении — в твоем подчинении?

— Как орган дознания.

— А ему — наплевать! Понял? Чем ты его ушибешь? Окриком? Нельзя. Этот из тех, что по первому зову пар­тии па штыки голой грудью бросится. Ученостью? Он лишь посмеется...

— Найду чем, не беспокойся!

— Ну, пока, самоуверенный ты человек!

Огромный, чисто выметенный двор районного административного отдела окружен завознями и конюшнями. Посреди двора — конный строй. Идет рубка лозы.

На крыльце, широко расставив ноги, стоит человек лет сорока в командирской шинели с милицейскими пет­лицами. На голове синий кавалерийский шлем с большой красной звездой. На левом глазу черная повязка. Офи­церская шашка блестит золоченым эфесом.

— Соколов! Шашку вон! Удар справа!

Мчится по двору статный вороной конь. Сверкнула шашка, но лоза не срублена, а сломана.

— Как клинок держишь, раззява? Повторить! Вам ко­го, товарищ?

— Наверно, вас... Я — народный следователь.

— Слыхал. Здравствуйте. Шаркунов, Василий Ивано­вич. Можете просто Василием звать. Спешиться! Смир­нов! Остаешься за меня. Закончишь рубку — проведи еще раз седловку. Ну, пойдем чай пить, товарищ...

— Спасибо. Времени нет. Прошу подготовить все до­знания для проверки.

В единственном глазу начальника милиции нехоро­ший блеск.

— Так-с... Когда прикажете?

— Сегодня к вечеру. Кстати, нет ли у "вас на примете кандидата в секретари моей камеры?

— Писарями не занимаюсь! Для меня все писаря од­ного хорошего сабельного удара не стоят! — и с нескры­ваемой насмешкой: — Не желаете ли попробовать? По лозе? Смирнов! Коня сюда!

— Спасибо. Клинком не владею... Я — моряк...

— Моряки-то на море плавают...

Ну ничего, я знаю, чем пронять таких, как ты.

Браунинг, мгновенно выхваченный из моего кармана, высоко взлетел в воздух, кувыркнулся и снова оказался в моем кулаке.