— Ну, кажется, все. Поедем домой. Кстати, Виктор, ты где же остановился? Я вчера пытался тебя разыскать, да не сумел.

— Эх ты, а еще — следователь! У нового приятеля церковного старосты Воскобойникова.

— Ты? У этого?!

— А что? Прекрасный человек. Кладезь легенд и пре­даний. Скот не режет, в решениях осторожен. Избира­тельных прав, к сожалению, не лишался почему-то… Если будет просить у тебя рекомендацию в партию, воз­держись.— Дьяконов расхохотался.— Зато, какие пухови­ки! Пышки-шаньги! Мед! А дочка!

Я рассердился.

— Брось балаганить! Как ты раскопал эту авантюру Захара Сизых?

— Да чего ее раскапывать было?! Все очень просто: когда местные церковники узнали, что Тихомиров разъ­ярился и поставил в районе вопрос о закрытии церкви, сиречь о лишении их в будущем безгрешных доходов, они воспылали горячей симпатией к Советской власти. Воскобойников еще до нашего с тобой выезда сюда не­гласно поделился со мной сведениями о появлении в селе матерого черта — Захарки Сизых... Так что я тут совер­шенно ни при чем. Зато вот ты! У тебя здорово получи­лось. А мне жаль...

— Чего жаль?

— Развенчанной легенды... Я — романтик. Ты же знаешь.

— Я знаю, что ты прожженный индивидуалист! Опять ушел от меня в сторонку! Хорош романтик! И черт бы ее побрал, эту легенду! Надо все же закрыть церковь!

— Ерунда! Рано. Напротив — попа сюда надо. Хоро­шего попа. Просоветского и пользительного. Вот как, Го­шенька!..

К полудню из Воскресенского потянулся длинный обоз, увозивший десяток кулаков, так и не успевших по­лучить дары Сизых.

Впереди обоза ехали Прибыльцов с Поливановым. Федька правил. По обочинам трусили верхом на лохма­тых лошадках воскресенские сельсоветчики, с алтайски­ми винтовками за плечами. У некоторых на шапках алели старые, выцветшие, но подновленные красными чернила­ми партизанские ленты.

Замыкал вереницу саней человек с военной берданкой поперек седла, Арсентий Климов.

Захар Седых навеки остался в родном селе. Оживить бандита не удалось.

Провожая обоз, мы с Дьяконовым дошли до околицы.

Здесь собрались родственники арестованных, а впере­ди группки плачущих женщин стоял церковный староста Воскобойников. Сняв свою бархатно-лисью шапку, старо­ста низко кланялся вслед розвальням и истово крестил­ся. Мелькала обширная розовая лысина.

— Экая сволочь! — не удержался я.

Дьяконов расхохотался:

— Я же говорил: идеологически — не выдержан...

Дьяконов остался в Воскресенском еще на два дня.

Я приехал в Святское уже ночью... Окна моей квартиры светились.

За столом сидел Лыков и одиноко ел жареную кури­цу. Коротко кивнув мне, предупредил:

— Ты не бойся — там, в камбузе, еще одна курица. Водки, случайно, из Воскресенки не захватил? Я здесь пока продажу питей велел прикрыть... Не ко времени...

— Нет, Семен Александрович... как-то не подумал...

— Гм... Ну и хорошо сделал. Хотя, вообще-то, с тебя причитается... Жена твоя приехала.

— Как?

— Очень просто: бросила школу, сбежала из Бутыр­ки и приехала. Второй день кормит меня жареными ку­рами.

— А где же она?

— Внизу. У твоей квартирохозяйки.

Лыков постучал черенком ножика о половицу...

Через три минуты ко мне с порога бросилась на грудь жена.

— Ты чего такая зареванная?

— Не могу я больше, не могу! Ушла из Бутырки… Мужики друг на друга зверями смотрят! Моего хозяина раскулачили, увезли вместе с семьей бог весть куда!.. Кругом поджоги, убийства... Дети в школу не ходят… И за тебя я измучилась!

— Надклассово-беспартийный ужас,— мрачно сказал Лыков, положив на тарелку обглоданную куриную ножку.

Я вытер платком мокрые глаза жены...

— Ну и очень хорошо! — как мог веселее заметил я.— Съезди в город, отдохни, развлекись...

— Уедем вместе! Если бы ты знал: какая это мука думать, что тебя могут... Боже мой, почему я такая несчастная?!

— Да что со мной может статься? — удивился я.— Ты совершенно напрасно беспокоишься. Вот и в этот раз — съездил, выполнил партийное задание — только и всего. Верно, Семен Александрович?

Семен Александрович развел руками.

— О чем разговор? Самое обыкновенное партийное поручение: проверил, как работает изба-читальня. И не­чего тебе, Антонина Батьковна, так волноваться...

— Да,— всхлипнула жена,— Шаркунов сказал Дарье Ефимовне, что Дьяконова ранили...

Лыков снова развел руки в стороны.

— Ну, поехали! Анна Ефимовна — Дарье Сергеевне; Дарья — Марье Антиповне; Марья — Антонине Батьковне... Разведут такую карусель, что и не поймешь ничего! Ох, уж этот мне женотдел!.. Ну ладно, супруги... Спаси­бо, Тоня, за курицу. Вторая там в кухне. В целости и сохранности... Я пошел...

Уже надевая пальто, Лыков сказал серьезно:

— Завтра возьми райкомовскую пару и отвези Тоньшу на станцию... Нынче в деревне дачникам — не сезон. Понял? Будь здоров!

— Буду,— ответил я.— Спасибо…

Дело, не стоившее выеденного яйца, или дорожная яичница

Как-то я зашел в сельсовет районного центра перего­ворить о проведении общественной юридической консуль­тации. В сельсовете, по обыкновению, было полно мужи­ков, пришедших не столько выяснить какое-либо дело, сколько обменяться новостями и поладить самокрутками «на миру». Председатель, тоже по обыкновению всех сельсоветских председателей, отсутствовал, и я прошел в маленькую, отгороженную от «приемной» комнату с про­валившимся в углу полом, где стоял вместо канцелярского шкафа деревенский буфет, окрашенный гатакетной зе­ленью. Здесь, за кухонным столиком, покрытым куском кумача, восседал секретарь совета — мужчина неопреде­ленных лет в сатиновой рубашке и залатанном на лок­тях пиджаке.

Против секретаря молча сидел на скрипевшей табу­ретке и, посапывая носом, читал старую газету какой-то пришлый человек в брезентовом пыльнике и старинном картузе синего цвета с матерчатым козырьком. Я осведо­мился: скоро ли придет председатель?

Секретарь ответил:

— Должон вскорости быть, товарищ следователь...

Услыхав этот ответ, человек в пыльнике отложил газету и, повернувшись вполоборота, осмотрел меня самым внимательным образом — снизу доверху и опять сверху донизу. Так барышники осматривали лошадей. Но посе­титель мало походил на примелькавшийся тип конского барышника времен нэпа, обычно цыганского склада, с бе­гающими рысьими глазками, но всегда самоуверенного и с оттенком некоторой вальяжности. В этом, напротив, чувствовалась явная растерянность, а внешностью он по­чему-то напоминал крысу.

Я тоже взял с подоконника газету и, устроясь возле окна, стал читать окружные новости трехнедельной дав­ности.

— Готово? — спросил секретаря посетитель в картузе.

— Написал, да вот печать гербовую председатель с со­бой унес... Подождите малость...

— Некогда. Ехать мне нужно. Давай акт — пойду за­верю в РИКе.

— Незаконно. РИК не будет заверять. Мы должны. По закону... Как, товарищ следователь, имеет право РИК заверять наш акт?

Теперь и я отложил газету.

— А в чем дело?

— Да вот, гражданин заготовитель попросил акт со­ставить на бой...

— Какой бой? Кто с кем бился?

— Яичный бой... Яйца разбились.

Удерживаясь от улыбки, я поинтересовался:

— Много?

— Десять тысяч,— пояснил сам незадачливый загото­витель яиц,— десять тысяч!

Он достал платок и, приложив его к глазам, стал всхлипывать.

— Пропал я теперь! Как есть — пропал! Вить по гри­веннику без малого штука обошлась...

И вдруг заплакал. Тяжелым, беззвучным плачем по­жилого мужчины.

— Ну-ка, дайте мне ваш акт!

В акте было написано, что заготовитель Петуховского сельпо гражданин Ракитин Феофилакт Никандрович, сле­дуя с тремя подводами яиц, на перекрестке двух дорог встретился с трактором.

Тракторы в нашем районе только что появились и вы­зывали смертельный страх у лошадей. У Ракитина были подводы без возчиков, и лошади шли привязанными на коротких поводах, каждая к задку телеги, тащившейся впереди. Увидев вынырнувшее из зарослей придорожного кустарника техническое чудо, кони вздыбили и, ломая ог­лобли, шарахнулись в сторону.

Телеги перевернулись, веревки лопнули, и на дороге остались вдребезги разбитые ящики с тысячами яиц, пе­ресыпанных опилками. Трактор прогремел дальше.

— Вы установили, чей был трактор? Да перестаньте хныкать. Вы же мужчина!

— Семеро у меня, товарищ следователь! Семь ребятенков и мал мала меньше... По миру пойдут теперь. А трактор — я вызнал — михайловский трактор... Михай­ловского ТОЗа, значит. Ох, боже мой, боже мой! Погиб я, как есть — погиб! И за что же, господи, такая беда по­стигла?!

Мне он очень не нравился. Казался хитреньким и жу­ликоватым. Я взял себе составленный акт и, отобрав у него квитанционные книжки и личные документы, ска­зал:

— Еще раз говорю — перестаньте ныть. Слезами горю не поможешь. Поживете в райцентре дня три-четыре. Я поручу разобраться в этом деле кому следует. А завтра вечером придете в мою камеру. Здесь знают и покажут.

...Придя к себе, я позвал Желтковского:

— Сходи за Родюковым.

Родюков был недавно назначен в район уполномочен­ным уголовного розыска. Он очень увлекался своей про­фессией, и было у него что-то общее с моим секретарем. Такой же фантазер и «детектив»-мечтатель. Только ин­теллектуально «в плечах поуже» Желтковского. Между со­бой они не ладили из-за какой-то местной девицы.

— Вот что, молодые люди,-—сказал я им,— есть инте­ресное дело. В нашей практике таких дел еще не бывало. Возможны чудесные превращения: потерпевший может превратиться в обвиняемого, а подозреваемый может ока­заться потерпевшим...

— Ого! — сказал Родюков.— Первый случай в моей практике.

— Гм! — откликнулся Желтовский.— Действительно, загадочное дело!

— Конечно. Иначе я бы к вам, товарищи, и не обра­тился. Так вот: расследование по этому загадочному делу поручаю вам обоим. Только таким образом, чтобы каж­дый вел следствие самостоятельно, не посвящая другого ни в методику своего расследования, ни в результаты. Понятно? Кроме того, не рассчитывайте на указания… Словом, полная самостоятельность! Сейчас возьмите моего Гнедка и вместе съездите на место происшествия. Прото­кол осмотра составьте объединенными силами, а потом.., потом действуйте каждый поврозь.

— Труп? — нахмурился Желтовский.

— Врача нужно брать? — спросил Родюков.

— Нет, не труп. И врач не понадобится. Вот акт, про­читайте...

Они впились в документ, написанный секретарем сель­совета, одновременно, даже попытавшись по-мальчишески отобрать разлинованный лист друг у друга. Но, прочитав, сразу скисли...

— Что? — спросил я.

— Нет, ничего. Интересно, конечно.

Желтовский делал вид, что заинтересован. Родюков молча складывал акт в свой брезентовый портфель.

— Вы, братцы, я вижу, разочарованы? А зря! Может быть, было не десять тысяч яиц разбито, а... ну скажем, пять тысяч! Понимаете существо вопроса?

— Да-а-а! — протянул Родюков.

— Конечно, так и было! — горячо сказал Желтов­ский.— Конечно, мошенничество! Жульничество!

— Вот и докажите! — усмехнулся я,

— И докажу! Хотите пари?

Пари я отклонил и, подойдя к открытому окну, стал наблюдать, как они запрягали лошадь.

— Подтяни чересседельник,— командовал Желтов­ский.— Да не здесь! Это супонь называется! Эх ты, сы­щик! Понаслали вас, городских субчиков, сюда хомуты на коней с хвоста надевать! Сидел бы себе в городе!

— А ты не очень задавайся! Да, я сыщик, а ты... тех­нический работник. И помалкивай! Не велика заслуга коня запрячь. Это каждый сумеет...

— То-то я вижу, что каждый!

Так, переругиваясь, они справились с упряжкой и за­пылили по дороге.

— Здорово!

Я обернулся: в дверях стоял Дьяконов.

— Зашел к тебе пошептаться... Куда это мальцы по­катили?

Я рассказал.

— Понимаешь, с одной стороны, нужно убедиться, нет ли здесь элементов жульничества, но меня больше интересует другое: методика следствия. Как эти деляги будут работать? У меня запрос лежит из округа: просят дать заключение на обоих для аттестации. Вот я и решил посмотреть их на конкретном случае.

Вечером Желтовский пришел ко мне на квартиру.

— Ну, как дела?

— Ужасные дела! Еще издалека мы увидели массу ворон и сорок, кружившихся над местом происшествия. Подъехали, и что же? Яйца! Яйца! Сто тысяч разбитых яиц!

— По акту — десять...

— Что? Ах, да! Ну, конечно. Это я так... Страшно бы­ло смотреть на такое уничтожение! Бессмысленное унич­тожение! Ведь у нас в детском приемнике яйца давали только больным. По яичку в день! А тут... такое варвар­ство. Судить, судить за это надо! По всей строгости за­кона!

— Кого же судить! Тракториста? Или лошадей?

Он возмутился:

— Как вы можете так говорить?! — и сурово закон­чил: — Найдем, кого судить! Я найду! Только вы меня на три дня освободите от работы и ни о чем не спрашивайте, пожалуйста!

— Хорошо, согласен. Действуй, Игорек!

А уполномоченный уголовного розыска Родюков на другой день явился ко мне и забрал квитанционные книжки с копиями приемных фактур на купленные у кре­стьян яйца.