Прибыльцов повел арестованного избача огородами, но деревенский «телеграф» уже сработал. Когда я сам ша­гал в сельсовет, у колокольни стояла толпа. Посыпались вопросы и выкрики:

— Правда, што Федька-избач в церкву пулял?

— Иде ево девали, тварину?!

— Куды гнуса укрыл, товарищ райвонный?!

— Отдавай нам Федьку!

— Добром просим!

Я поднял руку.

— Спокойно, граждане, спокойно!.. Советский суд...

Но накал толпы не остывал.

— Отдавай! По-хорошему говорим!

— Слушайся мира, гражданин!

— Все одно: возьмем сами!

— Мокро место оставим... Разнесем ваши ухоронки!

Сквозь толпу пробился прибежавший Тихомиров. Обе­щанием «лично» проследить за Федькиной судьбой, горя­чими словами унял разгоравшиеся самосудные страсти, но мне шепнул:

— Поскорей отправляй его в район! Ночью выкрадут из каталажки и пришибут!

Прибыльцов запрягал коня. Я заканчивал предвари­тельный допрос избача, когда в сельсовет вбежал тяжело дышавший Дьяконов.

Выхватив из-за пазухи маузер, бросился к Полива­нову.

— Где дядя спрятан?! В какой комнате? Быстро, гадина!

Глуповато улыбавшийся Федька помертвел и пова­лился Дьяконову в ноги...

— Ой, не стреляйте! Ой, все скажу, все... Он меня за­ставил, убить грозился!.. Боюсь я, не стреляйте!

— Где Захар?

Федька закрыл лицо рукавом, трусливо пополз к углу и вдруг заговорил быстро, быстро:

— В кухне дядя Захар, Виктор Палыч, в кухне, один он, Виктор Палыч, поспешайте, Виктор Палыч, завтра уходить собирался, Виктор Палыч...

— Скорей!— крикнул мне Виктор.— Прибыльцов! Оставайся здесь с этой тварью! Если полезут — стреляй! Разрешаю!

Мы вскочили в приготовленную упряжку. Дьяконов взмахнул кнутом, сани ударились о косяк открытых во­рот и понеслись вдоль улицы...

От избы-читальни к нам бежал человек с берданкой.

Я выхватил пистолет, но Дьяконов, круто осадив коня, крикнул мне:

— Свой, не стреляй! Здесь он, Климов?!

Человек с берданкой указал ружейным стволом на двери дома.

— За мной, Гоша! Климов — на пост!

И соскочив с санок, исчез в пустоте дверей... Я бро­сился вслед.

Мы пробежали длинный полутемный коридор и очу­тились в просторной кухне купеческого дома с плитой, по-городскому выложенной кафелем.

В кухне была вторая дверь, вероятно, ведущая в ком­нату кухарки.

— Открывай, Сизых!— Дьяконов ударил в дверь но­гой.— Открывай! Я — Дьяконов!.. Слышишь! Виктор Дьяконов!

За дверью опрокинулся табурет. Хриплый голос спо­койно ответил:

— Сейчас... Держи, сволочь!

Дьяконов успел толкнуть меня за печной выступ и сам отскочил за дверной косяк. Выстрел крупнокалиберного револьвера выбил щепу из филенки, пуля щелкнула в плиту и, разметав кафельные брызги, визжа, волчком завертелась на полу.

— Не дури, Захар!— тоже спокойно, даже миролюби­во произнес Виктор Павлович.— Бесполезно. Сдавайся или стреляйся сам... Слышишь?!

Из комнаты грянули два выстрела подряд. Пули за­щелкали по плите, выбивая осколки кафеля и кирпичную пыль.

Дьяконов, пригнувшись, перебежал ко мне. Жарко ды­ша, зашептал:

— Не сдастся! Нужно бы его живьем — не таковский!

Придется подавить огнем! Стреляй по углам комнаты,через дверь. В полроста и вниз…

Пистолеты-пулеметы затопили кухню нестерпимым грохотом.

Полуоглохшие, мы услышали все же дикий рев боли и ярости, свирепую матерщину из разных углов комнаты. За дверью сидел бывалый и опытный человек. Он непре­рывно перебегал с места на место и продолжал посылать в кухню пулю за пулей.

Одна полоснула слегка по щеке Дьяконова.

Наконец, стрельба врага прекратилась.

По кухне ходили волны сизой гари бездымного поро­ха, висела кирпичная пыль, пол был усеян мелкой щепой от искалеченной стрельбой двери...

Перезаряжая пистолет, я крикнул:

— Гражданин! Здесь народный следователь! Сда­вайтесь!

— Пригнись!— гаркнул мне Виктор. И вовремя: воз­дух прошила новая пуля и шлепнула в дверной косяк ря­дом со мной...

Дьяконов, отбежав к окну, встал на колени и, разо­рвав носовой платок, пытался перевязать рану...

В закрытой комнате послышались удары чем-то о ме­талл. Рассыпался дребезг стекол...

— Сизых! Не трудись над решеткой!— крикнул Вик­тор.— На улице — Климов Арсентий!..

Как бы в подтверждение с улицы грохнул тяжелый удар. Из комнаты снова вылетел медвежий рев, что-то упало...

Потом хлопнула печная дверца, послышался шелест бумаги.

Я водил стволом пистолета за этими звуками и, на се­кунду поймав верное направление, трижды нажал гашет­ку маузера...

Невидимка охнул. На пол будто свалился тяжелый куль...

— Есть! — выдохнул Виктор.— Дверь!

Мы ринулись вперед и плечами высадили полуразби­тую пулями дверь...

В комнате между кусками кирпича тяжело ворочался на полу грузный человек. Стеная и матерясь, он пытался поднять кольт, но окровавленная рука не повиновалась...

— Бумаги, бумаги, Гоша!— крикнул Дьяконов нава­ливаясь на раненого.— Печка!

Дверца голландки была открыта, и оттуда струился едкий дым. Я выгреб из топки кучу скомканных бумаг и тлевшие затоптал валенками. Дьяконов, заткнув за пояс отобранный кольт, подскочил к окну.

— Климов! Готово! Крой сюда!

В комнату вбежал Климов со своей пищалью.

Мы вытащили раненого в кухню. Ему было лет под пятьдесят. Лицо его, густо заросшее рыжей, с проседью, бородой, кривили боль и ярость.

— Ну, здорово, волк!— весело, словно старому прия­телю, сказал Дьяконов.— Вот и свиделись! Узнаешь? Ку­да пришлось-то?

Рыжебородый, ощерив зубы, прохрипел:

— Фарт вам, сволочи!

— Куда ранен?

— В брюхо... Под вздох... Три, кажись... Да руки… обеи. Сдохну...

— Вылечим, Захар! Еще поговорим. У нас с тобой есть о чем...

— Уйди, дьявол, падла коммунная!

Сизых вдруг сник, замолк и лежал неподвижно, полу­закрыв глаза...

— Доктора, Климов! Скорей доктора!— тревожно склонился над рыжим Виктор.

В коридор и в кухню набились люди, привлеченные перестрелкой.

Двое побежали за медициной. Кто-то стал перевязы­вать окровавленное лицо Дьяконова...

Врач и санитары медпункта наскоро перебинтовали бесчувственного рыжебородого, вынесли и стали уклады­вать в розвальни. Столпившиеся в коридоре повалили на улицу, окружили сани, всматривались в лицо Сизых, пе­реглядывались...

— Признаете, граждане-товарищи? — иронически взглянул на толпу Климов.— Он, он самый! Постарел ма­лость, а все он — его благородие. Крюковский зятек...

Кто-то отозвался:

— Расшиби меня громом — впрямь: Захарка Сизых, паралик его задави!

И загалдели все:

— Мотри, когда пожаловал сызнова!

— Знат, рыжий пес, иде жареным пахнет!

— И как вы ево раскопали, товарищи?!

— Здорово он тебя, товарищ палномоченный, погла­дил? Ты езжай сам, скорея, на перевязку — може отрав­лены жеребья? Така стерва все могет!

— А вас, гражданин следователь, не зачепило?

— Айдате ко мне, товарищи: я рядом живу, обмое­тесь и бинты найдем!

— Лучше ко мне: промыть щеку-то шпиртом. У меня шпирт есть и самовар баба недавно приставила.

Я слышал эти идущие от сердца слова скупой мужицкой ласки и думал: теперь набата не будет. Нет, не бу­дет набата!

А Виктор Павлович шутил:

— Спасибо, спасибо! Ничего, обойдется. На мне, как на собаке,— полижу и заживет. Вот только старуха не поверит: подумает, что воскресенские девки ободрали. Говорят, у вас девки бедовые!

Розвальни скрылись за поворотом. Мы вернулись в дом. Климов остался с нами.

— Расскажи, Арсентий, следователю про Захарку, пока я тут в документах пороюсь. Хорошо — не успел сжечь: все ясно станет...

Климов криво улыбнулся.

— Тут рассказа не нужно... Сейчас...

Он сбросил с себя нагольный полушубок, повернулся ко мне спиной и завернул рубаху от пояса до ворота.

Спина была покрыта поперечными белыми полосами-рубцами...

— А теперь ишо покажу фокус… Что бы такое най­ти? Ага — вот...

Под кроватью лежал какой-то длинный сверток. Кли­мов вытащил его и с видимой натугой поднял обеими руками над головой.

— Глядите...

Я едва не вскрикнул: белые рубцы на спине стали кроваво-красными, яркими...

— Шомпола,— кратко пояснил Климов, опуская сверток на койку,— десять лет прошло, а под натугой — обратно сказывается. Шомпола... Захаркино угощеньице...

— Разверни сверток-то, Арсентий! — обернулся Дья­конов, собиравший полусгоревшие документы, сидя на корточках возле печки.

В свертке оказалось девять разобранных винтовок. Приклад десятого ствола валялся на подоконнике...

— Арсентий, сыпь в сельсовет. Тащи сюда вашу власть да Тихомирова... А мы тут бумажками займемся...

Климов ушел. Бумажки оказались очень интересными. Это были обгоревшие по краям «удостоверения лич­ности», заменявшие тогда паспорта, с алтайскими штам­пами и печатями.

— Кайгородовщина? А, Виктор?

— Черт его знает! Может и добытинский посланец...

Откровенно говоря, не думал, что из Захарки Сизых вый­дет «посол». Считал его просто зауряд-бандитом...

— Давно ты его знаешь?

— Да, чтобы не соврать, с двадцать второго. Я тогда на Алтае работал. Оперативником. А Захарка разбойни­чал. Резал коммунистов, жег аулы, угонял стада... «Штаб» его бандешки помещался в «поместье» Степки Полива­нова — папаша Федькин. Был такой скотопромышлен­ник... Сизых — брат супружницы старшего Поливанова и зятек местного Крюкова. Родом-то он «тутошний»… Воскресенский. Здесь его многие знают. Вот оно, Гошень­ка, как переплелись люди и годы... Эта встреча с Захар­кой — третья по счету. В первый раз ушел Захар с моей пулей в ягодице. Второй раз — я в больнице три месяца провалялся. А Захар сгинул. Рассказывали, что подался в Монголию... До поры до времени. Но вот, видимо, и пришла пора... С родных мест жареным потянуло...— Дьяконов выглянул в окно.— Ага! Наши едут. Ну, давай быстренько запротоколим всю эту историю и поедем Федьку допрашивать... Ох и возмужал, гаденыш! По пер­вому взгляду и не узнаешь!

Допрос Федьки длился всю ночь...

Я слушал ровные бесстрастные вопросы Дьяконова и сбивчивые, путаные и трусливо-слезливые ответы Федь­ки... И передо мной одна за другой вставали картины, словно вызванные к жизни из повести далеких времен… Тысяча девятьсот двадцать второй год. Затерявшееся в предгорьях алтайских белков, среди необозримого моря пастбищного травоцветья, поместье богатейшего ското­промышленника Поливанова, где председателем сельсове­та бывший полицейский урядник. И царит над этой «со­ветской властью» Степан Поливанов. «Сам». Суров и жаден вдовый скотопромышленник. Большая у него семья, воспитанная в страхе божьем, а в семье нелюби­мый сын — десятилетний Федька. Золотушный, веснуш­чатый, болезненный и трусливый. Папаша бьет нелюби­мого походя, и Федька платит папаше трусливой злобой…

Ночью приезжают в аул темные люди с винтовками за плечами. Люди пахнут конским потом, гарью пожаров и кровью... Они пригоняют тысячные стада овец и в поливановском кабинете, обставленном монгольской ме­белью с резными драконами, слюнявят беленькие чер­вонцы, те, что на полтинник дороже царского золота… Потом люди, пахнущие кровыо, неслышно исчезают, а по безвестным горным дорогам тянутся в разные концы края бесконечные вереницы баранов, тавренных новым, клеймом — буквой «П»...

Но... всему приходит конец. Наступает однажды роко­вая ночь. Грещат винтовки и револьверы, бухают ручные гранаты... Утром свалившиеся с гор другие люди, в су­конных шлемах со звездой, стаскивают в кучу трупы, перекликаются:

— Вот он — председатель! Нашли! А патронов, патронов-то!

— Слышь, а «самого-то» нашли?

— В наличности... Только што не допросишь. Его клинком укоротили. И сынки... тоже в наличности.

Кто-то с сеновала кричит:

— Товарищ командир! Мальчонка в сене... Сомлел, бедолага!

— Как те звать, малец? Да очухайся! На-ка, выпей кулацкой медовухи для духа.

— Дайте его сюда! Ты чьих, мальчик?

— Фе-едька я... Поливанов.

— Вона! Меньшой, нелюбый! А Захарку Сизых разы­скали?

— Нет... обратно ушел.

— От гад! Витьке Дьяконову руку и ногу прошил!

Новая жизнь у Федьки Поливанова. Детдом. Комсо­мол. Школа. Новые люди окружают, новые интересы. Не жаль Федьке алтайской «гациенды». Не жаль нелю­бимого отца. Вырос там Федька на подзатыльниках да наотцовской плетке, а кто о крученом ремне жалеет? Так и прошло десять лет... Но вот случилось, что словно из-под земли появился забытый дядя — брат давно умершей матери.

— Дядя Захар! — испугался Федька. — Ты живой?

Дядя Захар легонько хлопнул Федьку по плечу.

— Ишь вырос, племяш! Ну, айда со мной. Потолку­ем... Только, если жить хошь... понял?

Федьке очень хотелось жить. И стал Федька Поли­ванов кулацким агентом-соглядатаем. Природная тру­сость победила комсомольскую выучку.

...При помощи Федьки мы быстро установили всех претендентов на алтайские документы и винтовки. Ночь была хлопотливой, но прошла «без звуковых эффектов», как сказал Дьяконов.