Я чувствовал растерянность, очень вредную для сле­дователя.

Голову сверлила мысль: от «похоронного звона» до грозного набата, способного всколыхнуть взбулгаченное село, недалеко... Намеки пегобородого старца не слу­чайны...

Что он за фигура? Сельсоветские сообщили: середняк. Не из «крепких». Избирательных прав не лишался... Всег­да был лоялен и — незаметен...

— И ни туда ни сюда,— сказал председатель сельсо­вета,— серединка на половинке, бездетный. Одна взрос­лая дочь. Живет не то, чтобы... но в достатке. Самообло­жение — без звука!

— Верующий крепко?

— А черт его знает! Известно: старостой бы община не выбрала, еслив был нашей веры...

Где же искать кончик той невидимой нити, которая протянулась к колоколу-легенде? Откуда она, эта нить начинается? Ясно одно: присутствие человека на старой звонарне — исключается... Ну и чертовщина!

Вечерело.

Наскоро поужинав у председателя сельсовета, я по­брел на квартиру Тихомирова. Встретил он меня непри­язненно.

— Почему сняли милиционера?

— А чего зря морозить человека?

— Гм. Ну, получается что по вашей линии?

— Рановато... Такие дела в один день не делаются...

— Смотрите, как бы не опоздать,— угрожающе бро­сил Тихомиров и отвернулся.

— Подожди, не злись... Скажи лучше вот что: кто у тебя в группе бедноты?

— Председатель — Мокеев. Извечный батрак, комму­нист. Члены: учительша. Пожилая. Беспартийная, но наш человек. При Колчаке арестовывалась... Три бедня­ка здешних, два коммунисты, третий — беспартийный. Всех троих колчаковцы пороли... Бывшие партизаны...

Ну, известный тебе предсельсовета. Коммунист... Избач здешний молодой парень, комсомолец, из округа при­слан. Еще Антипов, председатель батрачкома бывший. Коммунист... Я сам... Вот и весь комитет. Село богатое, мужики зажиточные — большой бедняцкой группы тут не сколотишь.

Возвращаясь, я думал: заседания бедняцких групп всегда засекречены. Следовательно, в первый день о при­нятом решении могут знать только члены группы. Между тем число «звонов» всегда совпадает с числом детей рас­кулачиваемого. Значит... Значит, там сидит предатель!

Ночью выпал свежий снежок-пороша. Улицы и кры­ши обросли двухвершковым белым пушком. Хорошо бы сейчас зайца потропить!

— Ох и не говорите! Прямо душа не терпит! — согла­сился ночевавший вместе со мной в сельсовете старший милиционер Прибыльцов, с которым я на рассвете поде­лился своими охотничьими соображениями.— Сейчас ко­сого проследить: раз-два и в дамки!

— Вот и начнем сегодня охоту... Отправляйтесь сей­час на квартиру Тихомирова и тихонько скажите ему, что я прошу провести заседание комбеда как можно раньше. Часов в двенадцать дня... И — обязательно — в полном составе. А потом вернитесь ко мне.

— Слушаюсь!

К полудню мы с Прибыльцовым обошли церковь и ко­локольню, сделав окружность. Никаких следов на белой целине...

— Да... Заяц не бродил...

Милиционер смотрел на меня непонимающе.

— Вам, товарищ Прибыльцов, придется теперь опять здесь подежурить... Часа три-четыре... Не замерзнете?

— Привык уже...

— Время от времени делайте обход. Чтобы ни одна душа не прошла в наш круг.

— Слушаюсь!

В час дня председатель сельсовета стал стал надевать шубу.

— Поди собрались все...-—и шепнул мне в ухо: — сёдни Крюкова будем решать! Ух, зараза! При колчаках дружина святого креста у ево каждый наезд ночевала… При Николашке-царе бакалейку держал.

— А батраков?

— Не-е! Крюков — умный! Знает, что к чему. Он ско­том промышляет. И по сю пору в евонных притонах коро­венок до сорока, а овечек и не счесть! По весне окрест­ным мужикам втридорога продаст... Вот какой гад! Одно плохо: малолетков пятеро...

— Ничего не поделаешь, председатель... Вот что… просьба у меня: запомни, кто на заседании первый спро­сит, сколько детей у Крюкова? Кто из членов группы первым поинтересуется? Понятно?

— Чего ж тут не понять? Значит: кто первый о детях заговорит. А если не заговорят?

— Ну и хорошо... Сами этот вопрос не задевайте ни в коем случае.

Часа через полтора председатель сельсовета затоп­тался на крыльце, стряхивая снег с валенок. Вошел воз­бужденный.

— Записали! Пущай проедется с ветерком в северные страны! Вечор на евонное добро замки навесим, поста­вим караулы...

— Против не было?

— Нет. Единогласно!

— А как с моей просьбой?

— Чуть не забыл! Протокол писал избач Поливанов Федьша. Он и спросил. Избач-то в селе человек новый, недавно у нас. Ну, я велел в протокол не записывать...

— А раньше записывали состав семьи?

— Да вроде нет. Ну, разговоры, конечное дело, были...

— Избач молодой, пожилой?

— Молодяк... калека он. Хромоногий. ОКРОНО при­слало… Славный парнюга... Толковый, безотказный.

— Подскажи: где живут члены группы бедноты?

— А вот дойдете до проулка, влево отсель, там спро­сите, в которой избе Мокеев Андрюха — председатель. Он вам все обскажет и проводит... Может, коня запречь?

— Нет, пешком схожу.

Я брел по широкой улице...

Впереди замаячила церковь. И вдруг я остановился на полушаге...

По селу пронесся тонкий певучий звук. Будто натя­нутую струну отпустил музыкант, и она пожаловалась: тлинь-н-нь...

Струна пропала с равными короткими промежутками пять раз. И все замолкло...

Скорей, скорей к церкви!

Но меня уже опередили.

На почтительном расстоянии от звонарни стояла груп­па сельчан. Перешептывались, смотрели ввысь, словно стараясь увидеть небесного посланца, пробудившего к жизни древний колокол.

— Слышали? — подошел ко мне милиционер и кивнул в сторону крестьян.— Они уже давно собрались. Вроде знали, что звук будет...

— Товарищ Прибыльцов! Разыщите приставную лест­ницу и тащите сюда!

Пол звонарни под колоколами был покрыт ровным ковриком свежевыпавшего снега... Стараясь не потрево­жить белый пушок, я стал обходить площадку, не сводя глаз со снега, налипшего на «древнее творение».

Наконец-то!

Вот она осыпь снега на колоколе и пятнышки чисто­го металла! Конечно, следы ударов! Значит, кто-то чем-то откуда-то бросался? Только так! Откуда? «Угол падения равен...», впрочем, сейчас это не имеет значения... Что же могло быть? Неужели? Но ведь тогда грохот выстрелов, визг рикошетов? А быть может, медь — насквозь? Но, нет, ничего подобного!.. На белой пелене — кучки снега...

К черту рукавицы, к черту перчатки...

Осторожно, осторожно! В полу щели...

Стоп! Есть! А ну, еще тут попробуем аккуратненько порыться. И тут есть!

Я снял шапку и подставил воздуху лицо, намокшие от пота волосы на лбу... Перевел дух...

Как я мог забыть о существовании этого нелепого, непригодного к бою, оружия?

Оружие это особое: прицельный выстрел на двести пятьдесят шагов гарантирован. Не только по огромному колоколу, но, если глаза хорошие, то и в человеческую го­лову! А, главное: если не на воздухе стрелять, из форточ­ки — абсолютно бесшумно!

— Прибыльцов! Брось лестницу: не нужна. Лезь сюда!

Скрипят ступеньки.

На моей ладони три грибовидных крохотных кусочка сплющенного свинца.

У Прибыльцова глаза круглеют...

— Малопулька!!!

— Так точно! Здорово, а? И не слышно и не видно.

— А почему рикошетов не было?

— Огромный вес колокола и его висячее состояние поглощали ничтожный вес пульки. Понимаешь? Началь­ная скорость пули у малокалиберной винтовки очень ма­ла... Впрочем, это я тебе объясню, когда поедем домой… И еще потому, что пули выпускались под прямым углом. Отсюда и грибовидное плющение. Свинец-то много мягче, чем этот медно-серебряный сплав! Разбираешься?

— Вроде...

— Под прямым углом... под прямым углом... Теперь поищем, товарищ старший милиционер, этот прямой угол... Поищем, поищем... Так... Церковь не совпадает. Скольжение получается... Тут обязательно были бы рикошеты... Значит... Значит: вот тот двухэтажный дом, на отлете от улицы, и спереди него и сзади — пустошь. Да, если мысленно протянуть линию... Ты не знаешь, чей этот дом?

— Так это ж читальня здешняя... Не жилой он, дом этот. Хозяина прошлый год, осенью, фуганули. Там, ка­жись, избач нынче живет...

— Избач, говоришь? Это хорошо, что избач. Это, брат, просто замечательно, что избач! Пойдем-ка, товарищ ми­лиционер, знакомиться с избачом.

Парень лет двадцати, с лицом, на котором словно на­ всегда застыло выражение недоумения. Толстогубый, с по­луоткрытым ртом и крупными веснушками на переносье. Таких крестьянских парней рисовали передвижники.

— Неважно у тебя, товарищ Федя Поливанов, в чи­тальне. Грязно, запущено... Газеты не подшиты, шкафы с книгами в пыли. А главное, холодно! Кто ж сюда чи­тать пойдет?

— Это вы еще не все перечислили,— Поливанов, при­храмывая, подал мне стул и вздохнул с горечью.— Вто­рых рам нет. Порастащили, когда раскулачивали Безменова. Хозяина этого дома. В печах дымоходы обвали­лись... половицы прогнили. Венцы подводить нужно… Я говорил, говорил... Да разве сейчас до этого?!

— Почему же не до этого?

Парень ответил газетно:

— Сейчас — главный удар по кулаку! Вот справимся с коллективизацией, тогда уж всурьез — за книгу. А сей­час... война!

— Через край берешь, Федя Поливанов. Через край… Комсомолец?

— Конечно! Я в детдоме воспитывался.

— Как ты смотришь на эту историю с колокольным звоном?

— Да что ж я? Тут и поумнее меня ничего сообра­зить не могут... Вот разве вы что-нибудь выясните или Виктор Павлыч. Только он не интересуется.

— А ты знаешь Дьяконова?

— Господи! Он же меня в детдом определял... Еще в двадцать втором году... Мы оба с Алтая...

— Ага! Вот что, Федя. Покажи-ка, где ты живешь. Хочу посмотреть твое житье-бытье.

— Пожалуйста. Только не прибрано у меня... Сюда, по этой лестнице. Темновато. Не оступитесь...

Комната избача была светлой и просторной. Стояла убогая мебель: стол, заваленный книгамй, топчан с то­щим матрацем и с подушкой без наволочки... Одеяло за­менял тулуп...

Тоже — холодно, грязно, неуютно...

Солнечный свет, падающий сквозь пыльные стекла двух больших окон, не скрашивает, а подчеркивает запу­щенность.

— Бить тебя, парень, за такую жисть!— покачал го­ловой Прибыльцов, присаживаясь на колченогий стул.— Бить и плакать не велеть! Ты что же сюда на жительство прибыл али так, в побывку?

Воздух в комнате нежилой. Пахнет плесенью, сыро­стью... И какой-то кислятиной! Я сделал несколько шагов к окну, сдвинул кастрюлю с давно прокисшим супом и хо­тел распахнуть окно, но застыл на секунду с рукой, про­тянутой к шпингалету...

В щели рассохшегося подоконника виднелась прова­лившаяся гильза от малокалиберной винтовки...

— Да. Плоховато ты живешь, советский культурник! Сядь-ка за стол, избач, да положи обе руки на столеш­ницу. Ну, не стесняйся! А теперь скажи: где малопулька?

Избач побледнел.

— К-к-кая малопулька?

— Та, которая стреляет... Вон, на подоконнике, гиль­за. Да не ломайся! Ты же не барышня. Все равно ведь все перероем, а найдем!

— Ах эта!— насильно выдавил улыбку избач.— Так бы и спросили! Это не малопулька. Малопульками шомполки называются. А эта зовется: малокалиберная, бокового огня...

Прибыльцов прикрикнул:

— Ты баки не вкручивай! Вот как дам по кумполу! Вы, товарищ следователь, выйдите: я с ним сам побе­седую...

Силясь держаться веселее и беспечнее, Поливанов ука­зал пальцем в сторону топчана.

— Под матрацем. Пожалуйста, берите! Ничуть даже не жалко! Эко добро — малокалиберка! Да мне она и ни к чему. Так, баловался.

Прибыльцов сбросил с топчана тулуп и матрац. На досках лежала изящная малокалиберная винтовка.

— Где патроны?

Поливанов сделал непонимающие глаза:

— Патроны? Где ж у меня патроны? Вот побей бог — не помню! Запамятовал...

Милиционер подал мне находку, не спеша подошел к избачу, сказал с удивлением:

— Стал быть, это я за тебя, гнус алтайский, столь но­чей на морозяке дрожжи продавал?!

И беззлобно стукнул парня по затылку.

— Ой, не бейте, не бейте!— трусливо взвыл избач.— Все скажу! В углу корзина. Белье грязное...

В тряпье оказались две коробочки патронов и длинно­ствольный шестизарядный револьвер смит-вессон.

— Еще есть оружие?

— Нет, нету больше, честное слово, истинный бог — нет!

Я распахнул створки окна.

Большой колокол был виден отсюда, как на ладошке, во всем своем древнем великолепии. «Под прямым углом!»... улыбнулся я возвратившейся мысли... Зарядив ружьецо, я стал палить по колоколу. Над селом поплыл чистый, певучий звон... Я стрелял и смеялся... Милиционер обшаривал жилище избача. Федька Поливанов не отры­вал глаз от столешницы.

А в воздухе пели серебряные струны, и к звонарне сбегался народ.

— Верно с полсотни кулацких детей уже вызвонили, товарищ следователь,— улыбнулся Прибыльцов, когда я почти опустошил коробочку с патронами.— Поберегите за­ряды... В обрат поедем — может, лисичку зацепим.

— Правильно, товарищ старший милиционер, не все зайцев тропить по пороше... Ну, двигай вперед, Поли­ванов!