Среди районного актива Пахомов слывет «законни­ком». Мне он каждый месяц аккуратно шлет счета за отопление камеры риковскими дровами. Я, не менее ак­куратно, возвращаю их обратно с отношением: «За неотпуском средств на отопление, оплатить счет не имею возможности».

Так тянется все три года. Бумажки подшиваются во «входящие» и «исходящие», но эта бюрократическая пе­реписка ничуть не отражается на снабжении камеры дро­вами.

Березовый «швырок» отличного качества, сухой и жаркий, риковские конюхи привозят в любом количестве и по первому требованию Желтовского, ведающего наши­ми хозяйственными делами.

С аппаратом РИКа Пахомов крут. А вот Онисим Пет­рович как-то в разговоре несколько раз назвал Пахомова «Ваньша». Тот не обиделся. И крестьяне зовут предрика «Иваныч», «Наш Иван»...

Приехавший вместо снятого с работы Косых новый заведующий земельным отделом, после первого представ­ления председателю, пожаловался при мне Лыкову:

— Тяжелый... неприятный человек! Какая-то угрюмость, отчужденность!..

— Да, есть... У Пахомова вся семья расстреляна кол­чаковцами. Живет одиноко...

— В данном случае — не имеет значения...

— Для тебя — конечно.

...Лыков ходит по кабинету, заложив руки в карманы.

Останавливается перед Пахомовым.

— Тебе, следовательно, неважно, что меня сюда ЦК направил? Я представляю здесь волю партии!

— Ты еще не партия...

— Уг-м... А если будет решение бюро — выполнишь?

— Не будет решения. Я — член бюро. И еще найдут­ся... А если и будет — не выполню...

— Ты, прежде всего, коммунист! Или нет?

— Коммунист. Но незаконного решения выполнять не стану.

Лыков смотрит на меня.

— Слушай: что нужно сделать, чтобы закрыть и разо­брать на дрова церковь?

— Какую церковь?

— Все равно какую! Ну, речь идет о Воскресенской церкви.

— Решение общины верующих...

— Вот и этот «законовед» то же говорит... А поста­новление схода, сельского собрания недостаточно?

— Нет, недостаточно... И почему вдруг так загорелось, Семен Александрович?

— Вот то-то и есть, что не загорелось! Ракитинская было загорелась, а эту черт не берет! Или, кажется, имен­но забрал в свое заведывание! У тебя что ко мне?

— Да так... Потолковать...

— После. Дай сперва доругаться с Иваном Иваны­чем... А еще лучше пройди в инструкторскую. Там Тихо­миров сидит — уполномоченный по Воскресенскому кусту. Скажи ему, что я велел рассказать тебе про святых духов...

Тихомиров тоже мрачный и злой.

Оказывается, в Воскресенском после каждого поста­новления сельсовета о раскулачивании с церковной коло­кольни срываются и летят над селом тонкие и певучие звуки похоронного звона...

— А на колокольне — никого! Языки не шелохнутся, и безветрие полное...

— Каждый день, в определенное время?

— Я же говорю: в те дни, когда постановление выно­сится. Кончится заседание и через полчаса — динь!.. динь! — и самое интересное, что число ударов каждый раз точно соответствует детям кулака! Понимаете, какая провокация?! По селу шепотки: «Андели восподни незри­мо к колоколу спущаются и божьих сирот отмечают». Мужики в сторону отвертываются, бабы плачут. При агитобходах — наш в сени, хозяева вон из избы. А вчера уже пошло на угрозы: скоро, мол, должен колокол гря­нуть набатом, и тогда — коммунистов бог велит изничто­жить! Вот какая пакость! Актив духом пал...

— Постой! А ты сам разъяснил, что никаких сирот не предвидится, что просто выселяем папашу в другие места и заставим трудиться.

— А то нет?! Да что толку! Хоть бы закрыть церковь и колокольню снести! Все равно поп из села сбежал.

— Ничего не выйдет.

— И Пахомов говорит: нельзя...

— Поднимался на колокольню?

— Два раза лазил на чертову звонарню, да ничего не разгадал. Постройка ветхая. Сделана по-старинному: не впритык к церкви, а поодаль...

— Церковь запирается?

— Заколочена совсем. Говорю, не работает церковь… Мы по ночам следили: не прячется ли кто? Нет, брат, никого не высмотрели... Что же делать, товарищ следо­ватель?

— А что Лыков сказал?

— Продолжать коллективизацию.

— Так чего же еще?

Я простился с Тихомировым и, по обыкновению, на­правился к Дьяконову.

— Слыхал, что Тихомиров рассказывает про Воскре­сенские дела?

— У меня и без Тихомирова сводки есть... «Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он...» Мой актив докладывает — никаких следов вокруг колокольни, и снег на ступеньках лестницы не тронут... А вокруг — пустырь.

— Слушай, Виктор Павлыч, а... если из церкви ро­гаткой?

— Ерунда, друг! Не получается: мой человек пи­шет — снег и вокруг церкви абсолютно чист. Ни следоч­ка. А воздухоплавание в нашем районе не развито. Вот разве, что «ангелы»? Тебя Лыков еще не турнул в Воскресенское? Вот сейчас они кончат сражение и пошлют за тобой, как за известным в районе специалистом по борьбе с нечис...

Прозвенел настольный телефон.

— Да... Он у меня сидит. Хорошо, передам сейчас...

Положив трубку, Дьяконов подмигнул и потер руки.

— Как в воду смотрел! Велено тебе отправиться в се­ло Воскресенское и вступить в борьбу с потусторонним миром. Приказано считать партийным заданием... У тебя к маузеру патронов много?

— Много не много, а есть...

— Одолжи мне взаймы... Лишка не давай — все рав­но не возвращу, а штук десяток... обойму. Дашь? И сам маузер свой возьми.

Я удивленно смотрел на Дьяконова.

— Поедем вместе. Дело у меня там есть...

— В Воскресенском? — Понимаешь, сидит сейчас в Воскресенском мате­рый черт. Выходец из глубокой преисподней. Но не ра­дуйся — к колокольному звону он никакого отношения иметь не может. Это черт другого плана. Более серьез­ного и... Словом, вот что: на мою помощь не рассчиты­вай... А я на твою помощь рассчитываю. Так что копайся в звонарне сам-один, но держись начеку!

Мы въехали в большое село под лай собак. Проезжая мимо темной громады церкви, я придержал лошадь. От колокольни отделился человек в тулупе с винтовкой и подошел к нам.

— Здравствуйте! Старший милиционер Прибыльцов!

— Здравствуйте, товарищ Прибыльцов. Вы чего здесь торчите?

— Тихомиров попросил подежурить..

— Ну и как?

— Да никак. Тихо... Не звонит…

— Вы меня знаете?

— Так точно, товарищ следователь...

— Идите домой. Нечего тут мерзнуть... Утром прихо­дите в сельсовет.

— Аминь, аминь, рассыпься! — сказал Дьяконов, вылезая из саней, и добавил: — Ну, будь здоров! — сбросил тулуп в кошеву и зашагал в сторону, предупредив: — Будем жить поврозь. Ты в сельсовете по своему обыкно­вению, а я в другом месте…

Я начал с осмотра «места происшествия».

С звонарни видна необъятная ширь заснеженных по­лей и перелесков... Высоко!

На здоровенных балках висят три колокола. «Языки» крепко привязаны к баллюстраде веревками. Средний ко­локол — великан. Не под стать сельской церкви. Сквозь налипший снежок просматривается густая рельефная сла­вянская вязь.

Пол звонарни еще крепкий. Ходить можно без опасе­ния, но добраться до колокола с пола — нельзя.

— У вас лестница есть приставная? — поинтересовал­ся я у присутствующего при осмотре старичка — церков­ного старосты.

Тот погладил пегую бороду и взглянул на пономаря, сметавшего метлой снег с баллюстрады.

— Поломатая,— вздохнул пономарь,— ишшо с вой­ны поломатая... Должно, в дровянике, как не сожгли...

— Не лазим мы на верхотуру-то,— развел руками староста,— не к чему...

— А пыль сметать?

— И-и-и, батюшка! Ево, большой-то, как стеганешь билом, всю пыль ровно ветром сдует...

— Интересный колокол! Старинный, наверное?

— Древнее творение... На ем цифирь выбита и на­чертано уставным письмом: отлит сей колокол в тыща пятьсот семьдесят осьмом году — это ежели по нынешне­му, юлианскому, летосчислению, во царствование велико­го князя и государя Иоанна четвертого... Вон куды евонное время-то доходит! До революции служил у нас один иерей. Знаток был по уставному письму. Он и прочел. И еще сказывал: писано па колоколе — чистого серебра влито в раствор сколь-то, уж не упомню, пудов... Знаме­нитое творение!

— Как же попал сюда этот колокол?

— Тут, батюшка, цельная история с географией... Ве­ришь, не веришь ли, но я сам от деда слыхал, а покойник правдив был...

При великом Петре губернатор сибирский жил. Гага­рин — князь. И был тот губернатор несусветный притес­нитель народу. Обирал да казнил и правого и неправого. Особливо с купечества не токмо что три, а все семь шкур драл. Вот единожды томское да каинское купечество храб­рости набралось и царю на свово Ирода челобитную.

Насмелились... И что же вышло? Вышло по купечеству. Рестовать царь приказал Гагарина. Привезли князя в город Санкт-Питербух и — того! Голову с плеч!

Крутенек Петр Лексеич был на расправу с врагами мирскими!

Ну, сказнили владыку лютого, неправедного, и тут го­сударь объявил томскому да каннскому купечеству свою волю: де, мол, я ваш заступник, а теперя вы за Расею заступитесь... Ему тогда пушки шибко занадобились. Да­вайте мне, господа купцы, сказал государь, колоколов на перелитье. На пушки, то ись... Не хочу я, молвил, силком колокола сымать, а казна расейская ноне оскудела... Вот вы, господа купцы, и купляйте мне, где ни на есть, коло­кола!

Купцы, конешно, бухнулись в царские ножки: мол, бу­дет по-твоему, ваше величество!

И во все концы — гонцы!

Понавезли вскорости колоколов в Санкт-Питербурх видимо-невидимо. Одначе, царь — не бездумный: прика­зал в своем задворье поставить вешала и те колокола повесить, а сам вышел с палочкой — он завсегда с веским посошком гулял. Идет это продоль вешалов да посошком по меди постукиват. Слушает, значит, и приговариват: энтот — на пушки!.. И энтот туда же, в перелитье. Э-э-э! А энтому и подавно: не гудеть коровьим ревом, а греметь порохом!

Так Петр Лексеич дошел по нашева.

Стукнул разок. А колокол-то как запоет! До того баско да хрустально, што государь даже шляпу снял...

Еще разок потревожил царь древнева певуна... Поет!

— Ну, господа купцы,— говорить государь,— это же не колокол, а чудо царицы Пирамиды! Жить ему во веки ве­ков. Везите вы его,— приказал,— во свою Сибирскую сто­рону и пущай он звонит в мои, царские, значит, дни.

Повезли купцы находку в Сибирь. Обоз в сто лошадей шел, с подставами. И поехал певун от самой столицы сан­ным путем до наших местов...

— А почему не в Каинск или не в Томск? — спросил я, заинтересованный этой историей.

— Тут, снова выходит, особь-статья... Воскресенскоето наше — древнее... И прямиком на великом тракте сто­ит. Воскресенское не обойти, не объехать.

Так вот. Шел себе обоз и все чин-чином. Но под Вос­кресенским приключилась купцам лютая беда. Напали на обоз братья-разбойники. Сибирь — вольная сторона — завсегда глухим людом была богата... Агромадная шайка напала.

Тут и случилось чудо: колокол на особых санях ехал, в десяток упряжек, посередь обоза. И он, самочинно, без­людно — возьми и грянь набатом!

Мужики воскресенские, прапрадеды наши, услыхали набат. Выбегли на дорогу: который с топором, иной с дрекольем али с вилами, а которые охотники — и с пи­щаль-самопалом!

От того самого набату братья-разбойники ужаснулись и кистеня свои пороняли. Тут их мужики наши и поре­шили...

Стал обоз невредимо в селе. Старший купец возблаго­дарил воспода и велел строить в Воскресенском наилуч­шую церковь. Храм во спасение от лютого ворога, от раз­бойного люда, значит.

Прочие купцы согласие дали. Пожертвовали от щед­рот своих немалую толику и колокол оставили в нашем Воскресенском. С тех пор и пребывает у нас древнее тво­рение.

— Действительно! И история и география... Любопыт­но! Очень любопытно!

Старичок снял с головы старинную шапку синего плиса — колпаком,— отороченную вытертым лисьим ме­хом. Истово перекрестился в сторону церкви и, снова во­друзив колпак на облысевшую голову, посмотрел на меня в упор, с хитрецой.

— Самое любопытство, батюшка, еще впереди...

— Ну?

Староста окликнул пономаря:

— Порфиша! Иди себе с богом... Не надобен...— и, когда Порфиша (лет семидесяти) спустился с колоколь­ни, старик, чуть улыбаясь, продолжал: — Любопытство самое в том, что у народа нашего поверье: коли когда случится грабительство, нападение на крестьянство, ко­локол самочинно грянет набатом... Такие, выходит, дела… Ну, ежели я вам пока не в надобности, пойду... Ох, гре­хи, грехи!

Мы спустились вниз. Я попросил старца вызвать в сельсовет всех членов церковного совета. Прощаясь со мной «по ручке», староста, еще раз взглянув пристально в глаза, сказал многозначительно:

— Да... Вот такое любопытное поверье у нас... Возьмите сие в толк.

Оставшись один, я самым внимательным образом осмотрел местность.

Голый пустырь и без обычной церковной ограды, от колокольни до церкви больше сотни размашистых шагов: о праще-рогатке не может быть и речи... Нет, здесь не мальчишеская шутка.

В чем же дело?

Церковники, причт бездействующей церкви, на допро­сах были правдивы и никакого сомнения в их неприча­стности к странному звону не оставалось.