— Как-нибудь дадите пострелять?

— Как-нибудь дам... Ну, погоняй, Игорек!

Дорога была пустынной.

Высокие травы в этом году не были скошены, и в воздухе еще плыл слабый аромат цветов, вперемешку с запахом тинисто-озерной прели...

Я стал думать о предстоящей работе. В Ракитино с провокационной целью подожгли местную церковь. Под­жигателей успели захватить, пожар залили. Мне пред­стояло теперь разоблачить вдохновителей и внести успо­коение в разгоряченную и взбудораженную деревню, наполовину состоящую из неграмотных, отравленных ре­лигиозным дурманом людей.

Накормив лошадь в полдень, мы двинулись дальше, надеясь к вечеру добраться до Ракитина.

Но судьба сулила иное.

С трех часов дня небо затянули тучи, полил дождь. Карька еле волочил ноги и стал засекаться.

Темнота застала нас верстах в семи от Ракитина, не­подалеку от небольшого хуторка немцев-колонистов, рас­положенного в лесу, на перепутье трех дорог. Я знал, что скоро будет речка с мостиком, ехал уверенно.

И тут произошло несчастье. Конь, ступив в темноте на слабое сооружение из бревешек и жердей, провалил­ся передней ногой сквозь щель мостового настила, по­шатнулся и с пронзительным ржаньем, ломая оглобли, рухнул вниз, увлекая с собой ходок. Нам посчастливи­лось выпрыгнуть.

Дождь все лил... Извлечь коня и повозку из илистой жижи вдвоем оказалось не по силам. Увязая в тине по колено, мы распрягли лошадь, но поднять Карьку так и не смогли. Только выбились из сил и вывалялись в тине...

Сквозь деревья мигали светляки окон...

— Забирай портфель, Игорь! Пойдем просить помощи к немцам. Не ушибся?

— Нет... Устал, очень...

Мы дохлюпали до середины поселка, не встретив ни души, и остановились очистить пудовую грязь с сапог у какого-то пятистенника, погруженного во тьму. Ставни были закрыты наглухо, и лишь тонкие полоски света про­сачивались на улицу. Из дома слышались гармошка и нестройное, пьяное пение...

— Гулянка,— сказал Игорь.— Ничего не получится.

В этот момент хлопнула дверь, с крыльца во двор спустились двое с фонарем, и желтое пятно света по­плыло к нам. Ворота были раскрыты настежь. Кто-то не­видимый, уже на улице, спросил:

— Котора шинкаркина изба-то?

— Вон, на перенося отсель — белена хата... Через улку — всего и ходу,— ответил второй, странно знакомый голос.

— Да-кось хвонарь! Темень, зги не видать, туды ее в погоду!

— Добегишь и за так... Мне к коням надо... Да посу­ду не кокни!

— Бегай тут для вас! Они пьют, а мне бегать! Черти гладкие, мать вашу...

— Ты Федор Иванычу доложись. Он те погладит, чи­ще милиции...

— Да ну вас к ляду и с Хведором!

По грязи захлюпали сапоги уходящего.

Игорь сжал мою руку, и у него вырвалось:

— Ромка!

Человек с фонарем справлял нужду.

— Kтo тут? А ты, што ль, Пантелей?

Фонарь подвинулся к нам и поднялся.

— А батюшки! — со страхом и изумлением сказал цыган и забормотал: — Уходи, отец, тикайте, скорее ти­кайте, сгибнете, за понюх пропадете, мать честна, свята богородица-троеручица!— наклонился и зашептал, обда­вая лицо сивушным перегаром. — Я ить думал, что Пантюха — дозорный! А энто ты, отец... Ох, хмелен нонче Федор Иваныч! Шибко хмелен... Ну, коли жить охота — айда за мной! Должно, дозорный на околице от дожжа в избу укрылись... А то беспременно приставили бы вас Федор Иванычу... Ну, айдате скорее!

— Погаси огонь, Роман.

— Не бойсь. Я выведу...

Он повел огородами.

Путаясь и спотыкаясь в картофельной ботве, мы вышли к речке.

Ромка переправил нас в лодке на другой берег и вы­шел с нами на невысокий ярик. Здесь начинался густой сосняк и дождь ощущался меньше. Цыган поставил «ле­тучую мышь» в траву.

— Ну, щастлив ваш бог!

Я прислушался. Хутор молчал. Лес глухо шумел...

— Что, Роман, нового хозяина нашел? Опять батра­чишь? Ты же в милицию хотел?

— А блажил...— после паузы ответил цыган.— Заголодал я тады вконец. Кака родня цыгану милиция?

— Но ведь работал у нас?

Он, не ответив, стал рассказывать, как выбраться дальше.

— Дорогу я найду... Слушай, Роман: бросай банду! Идем с нами — я тебе устрою амнистию...

— А не попутно нам, батенька! Я у Федор Иваныча в армии не последний... Сам сказывал: мой, грит, дитант!

Высморкавшись, он добавил хвастливым тоном, явно заученные слова:

— Хресьянска армия всех коммунистов изничто­жит — тады мы с Федор Иванычем правильну савецку власть поставим! Штоб, значит, хресьянам торговать. Вольно, в охотку...

— А цыганам — воровать? Ну, что ж, Роман, бей ме­ня! Вон у тебя обрез за пазухой. Огоньков за меня не меньше ведра отвалит... Вы люди богатые!

— Не страми! Цыган и на черствый кус памятливый! Уходитя!

— Как же Огоньков тебя помиловал? Ведь, наверное, догадывался, что тупицынская роща — твоя работа?

— Я Федор Иваныча на себе три версты тащил. Ра­неного.

— Так... раскаялся?

— А не береди душеньку! — выкрикнул цыган.— Ска­зано — тикайте, покуль живы! Эва погода, непогодь! Мок­рый я до нитки! Надо б вас приставить... Да ладно уж!

Он матюгнулся и, повернувшись спиной, стал спус­каться с обрывчика, высвечивая фонарем ступеньки, вы­рытые в глинистой почве... Игорь вслед ему сказал прочувственно:

— Спасибо тебе, Роман! Большое спасибо!

Сделав два шага к берегу, я негромко позвал:

— Роман! Бросай свою сволочь. Идем с нами.

Спина — широкая, плотная, чуть раскачивающаяся и хорошо видимая на фоне воды, ответила забористой ма­терщиной.

Я поднял маузер...

Ливнем хлеставший дождь прижал звук к земле, и ни лес, ни хуторские собаки на выстрел не откликнулись...

Только Игорь жалобно охнул.

— Молчать! Иди возьми у него обрез и фонарь, я по­держу под мушкой.

— Не... не могу!

Держа пистолет наготове, я спустился под яр, но не­обходимости во втором выстреле уже не было.

Утопив в реке фонарь, я снова поднялся к лесу и чуть не ощупью разыскал прижавшегося к сосне Игоря.

— Прекрати стучать зубами и возьми себя в руки. На, бери обрез и не отставай! Не знал, что ты такое дерьмо!

На рассвете мы добрели до Ракитина. Оказалось, что группа Шаркунова ночует здесь.

С хутора Шаркунов вернулся в Ракитино в три часа дня. Двор сельсовета заполнили конники. Стояли чем-то груженные подводы. Начальник милиции сыпал прика­заниями:

— Чередниченку, Соколова, Прохорова положите под навес. Ты, Самойленко, добеги до сельпо, возьми у них временно брезентовый полог — накрыть надо. Раненых — в приемный покой! После перевязок — лекпома сюда! Грузы уложите получше, перевяжите веревками. Аресто­ванных — запереть в бане!

Потом обратился ко мне!

— Ну... Все, следователь! Спасибо! Вот вам и лучший председатель сельсовета, Карл Карлыч Мейер! В канди­даты приняли! Два года, гад, оказывается, «станок» дер­жал! Награбленного добра у него полны амбары!

— Арестовал ты его?

— Ну, еще таскать! Иуде — первая пуля!

— А «командарм»?

— Малость пострелял... И меня зацепил. Вот, глянь, кстати, до фельдшера...

Он снял шапку. Голова была обвязана окровавленной тряпкой.

Размотав повязку, я увидел, что пуля пробороздила волосы, сняв с черепа узкий шматок кожи.

— Сколько наших всего?

— Трое. Раненых — пять....

— А тех?

— С твоим — тридцать семь... У цыгана полны карма­ны денег оказались. И кисет с золотом. Кольца, брасле­ты... Которых я живьем взял — говорят, что цыган у того на подхвате состоял... У Огонькова. Вроде — адьютант...

— Знаю. Оружия у него еще не было?

— Был в кармане наганишка... Отдам тебе. На память.

— Лучше кому-нибудь из партийцев безоружных.

— Вот так, товарищ следователь... Сейчас мои по лесу шарят. Может, подравняем до четырех десятков.

Он выхватил шашку из ножен, дважды погрузил по­крытый ржаво-бурыми пятнами клинок в землю, обтер засверкавшую сталь полой шинели и, с треском бросив опять в ножны, поднялся по ступенькам крыльца.

— Пойдем протокол писать, товарищ следователь. Лыкову звонить. Пусть отзывает другие группы в рай­центр... А все трое — семейные... Можно бы, конечно — гранатами в окна! Да ведь бабы, ребятишки там. При­шлось бандюг наганами выкуривать да шашками.

К вечеру ко мне постучался Игорь. Он был бледен и в одном нижнем белье под тулупом.

— Вы где же отсутствуете весь день, товарищ секретарь?

— Я захворал. Лежал на печке в соседней избе… у сторожихи.

— Ну, иди, болей дальше...

— Вы... Вы не так обо мне... про меня не так поняли...

— А как же еще? Позорно струсил!

— Нет, я не трус... только не могу, когда... когда… в спину. Он же спас нас... А вы... в спину...

— А-а-а! Во-о-от в чем дело! А помнишь: «отводить за поскотину и расстреливать»?! Помнишь такой разговор? Трепач, болтун!!!

— Опять вы не так понимаете...

— Прекрасно я тебя понимаю! Мне сейчас некогда. Приходи к ужину. Да если придешь опять без штанов — выгоню! Иди, кисейная барышня...

Вечером приехал в Ракитино Дьяконов. Ужинали мы вчетвером.

— Ну, продолжим нашу беседу, товарищ секретарь,— сказал я. — Вот, товарищи, Игорь Желтовский, секретарь камеры народного следователя и сам будущий следова­тель, прокурор или чекист, считает, что я поступил небла­городно, выстрелив не в лоб, а в затылок бандита. Оче­видно, нужно было предложить огоньковскому при­хвостню рыцарский поединок. Дуэль на шпагах, Так, Игорь?

— Да нет, я не о том...

— Понимаю, понимаю! Он, дескать, «спас» нас... Зна­чит, в благодарность за «спасение» — отпустить живым, чтобы распарывал животы коммунистам?

Игорь молчал.

Шаркунов сосредоточенно сопел и расправлялся с по­хлебкой — только ложка мелькала. Дьяконов катал хлеб­ный шарик...

Игорь спросил меня в упор:

— А вы мне на один вопрос ответите?

— Хоть на сто!

— Скажите... А если бы Ромка лицом к вам стоял — тогда как?

— Ишь ты! С больной головы на здоровую? Меня, значит, в трусы? Лицом ли, боком ли — безразлично. Я его еще на огородах хотел уничтожить, когда обрез за пазухой рассмотрел. Но задержал казнь до последнего разговора. Решил еще раз попробовать..,

— Казнь?

— А ты воображал — рыцарский турнир? По Валь­тер Скотту?

Игорь долго молчал, насупясь.

— Очень уж ты впечатлительный,— продолжал я,— с этим бороться нужно, Игорь! Людям нашей профессии чувствительность — вредная обуза!

— Ого! — вмешался Дьяконов,— Интересно! По-тво­ему, значит, ни любви, ни благодарности, ни ненависти? Так?

— Почти так...

— А сколько этого «почти» допускается?

— Десять процентов. А девяносто — бесстрастный разум...

— Плюс «революционная законность»! Сухарь и ци­ник! Желтовский! Переходи работать ко мне.

Игорь откинулся назад.

— Что вы, Виктор Павлович?! Вы же не охотник!

Все захохотали. Дьяконов кричал:

— Что съел, следователь? Ты посмотри, посмотри, какими бараньими глазами он на тебя глядит! Вот тебе и разум! А ведь он знает, что в нашей фирме служить — обмундирование, зарплата не чета вашей! Что это, потвоему? Чувство или хваленый твой разум?

— Разум,— уверенно ответил я,— только разум! Про­сто со мной ему работать выгоднее: я тоже охотник, и ему часто сходят с рук самовольные отлучки на охоту!

— Как вы можете так говорить? — смутился Игорь.

Шаркунов, покончив с похлебкой, встал и потянулся.

— Р-разойдись! Спать пора, граждане!

Тайна старой колокольни

Начинавшаяся зима уже побелила стежки-дорожки, ведущие в тысяча девятьсот тридцатый...

Наступило самое тревожное время коллективизации.

Шло фронтальное наступление на кулака.

В один из дней, отложив в сторону груду дел, поме­ченных пятьдесят восьмой статьей, я отправился к Лы­кову. У него уже сидел Пахомов, предрика. Они руга­лись.

— Я твое сопротивление на бюро поставлю! — кричал Лыков.— Это оппортунизм чистой воды! Ты без того до­статочно зарекомендовал себя, как бюрократ, чинуша! Без бумажки и часу не проживешь, а под носом у тебя черт знает, что творится!..

— То же, что и под твоим носом. Носы у нас одина­ковые…

Пахомов сидел на протертом до дыр райкомовском ди­ване, спокойно и невозмутимо. Но в глазах — злость.

— Упрям,— сказал про него Дьяконов при первом знакомстве.— Очень упрям...

Внешне Пахомов походит на Лыкова: такой же гро­моздкий. И лицом похож. Только усов нет и голова в густой седине.

Похожи. Но не характерами.

Лыков — живой и общительный. Пахомов — угрюм и замкнут. Лыков скор на решения. Пахомов — медлителен. Для Лыкова всяческая разновидность формы — не­избежная, но практически бесполезная вещь. Временная необходимость в переходное к коммунизму бытие... Для Пахомова форма — важный атрибут государственности. Лыков райкомовскую печать держит в кармане заверну­той в газетный клочок. Пахомов для своей печати заказал специальный футляр-цилиндрик с отвинчивающейся крышкой и каждое воскресенье чистит печатный герб зуб­ной щеткой...