В комнате разостланы несколько тулупов и вповалку спят какие-то люди.

— Рукавишников,— шепчет Лыков,— Афиногенов, Мо­торин... Я им дал два часа тридцать минут. А домой не пустил... Знаешь что? Давай-ка и ты... приляг здесь, а? Как в подвахте или в караульном помещении… Не хо­чешь? Слабак!

Потом, притворив дверь и перейдя в свой кабинет, го­ворит уже громко:

— Время-то какое, следователь! В сто тысяч лет один раз такое время бывает! Вот пройдут годы, и будущие парткомы, будущие коммунисты люди большой образо­ванности и душевности — зачтут нам эти ночи во славу и бессмертие!

В его словах нет патетики. Он угрюмо смотрит в чер­ный прямоугольник окна... С окон сняты занавески и шторы. Лыков распорядился. Не любит. Уважает, чтобы побольше солнца, воздуха.

— Значит, идешь к себе?

И безразличным тоном бросает вслед:

— Ровно в восемь — бюро...

По темному двору райкома шагает милиционер с вин­товкой наперевес.

И у дома райисполкома — милиционер с винтовкои наперевес.

А на крыльце РАО сидит сам Шаркунов.

— Не спится, Василий?

— Кой черт не спится?! Спать хочу как из ружья. Вот и вышел проветриться... Сейчас должен участковый из Тихоновки подъехать.

Мой стол тоже завален корреспонденцией. Игорь спит на полу камеры в роскошной позе гоголевского запорож­ца. Смит-вессон вынут из кобуры и засунут под пояс гим­настерки. Подходи и бери. Я подошел и взял.

Игорь вскочил ошалело.

— М-ма...

— Маму?

— Да нет! — конфузится мой секретарь.— Будто я… будто вы... на охоте и я...

— Пойди к колодцу и умойся... На, спрячь свою пушку.

Вся корреспонденция заботливо отсортирована Иго­рем.

Что ж, и здесь начнем с жалоб.

«...Вы — народный следователь и блюститель закона. Прошу вас разъяснить: какой статьей Конституции пре­дусмотрены колхозы? Какой закон наделил их правом на грабеж? Вы понимаете, что, потакая незаконным дей­ствиям, дискредитируете самую идею государственно­сти?».

Письмо грамотное, юридически аргументированное и принадлежит истинному интеллигентному врагу, забывшему подписаться. В корзину!

…В окно вползает рассвет... Вот тебе и на! Уже совсем светло! Сколько же времени? Наш «судебный будильник», как называет Игорь, засиженный мухами, неимоверно вру­щий измерительный прибор с надписью «Юнганс», пока­зывает семь. Еще рано. Где же Игорь? Как я не заметил, что он ушел... Черт возьми — неужели задремал?

Телефон окончательно встряхивает мысли.

— Что ж, тебе особое приглашение с золотым об­резом?

Лыков... Опоздание на бюро у Лыкова — смертный грех...

У этого секретаря райкома необычная манера делать доклады. Он не стоит за столом, а ходит по комнате, за­ложив руки за спину, внезапно сам прерывает себя и, подойдя к какому-либо члену бюро, спрашивает:

— А ты как думаешь по этому постановлению, Рука­вишников?

Наверное, эта манера от подполья. Я где-то уж видел картину, изображавшую заседание подпольного комитета. Там такое же, а Лыков — большевик с дореволюционным стажем и привлекался по делу о Ревельском восстании матросов.

— Так вот, товарищи: на данном этапе враг будет жать на законность. Будет стараться убедить массу в том, что революция, которую мы сейчас проводим, проти­возаконна, что это произвол местных властей. А там, где «беззаконие», развязывается сопротивление этих самых… ревнителей законности. Сперва они будут искать юриди­ческие лазейки. В Октябре нам со всех сторон орали: «Революция против революции?!» Это же, дескать, безза­коние! И объявили нас, большевиков, врагами закона. Ну, сами знаете. А потом стали защищать свой «револю­ционный закон» пулеметами. Предвижу, что и здесь так же будет. Вот нам и нужно одновременно подготовиться к активному сопротивлению и, в то же время, ломать пассивное. В этом отношении большую роль я отвожу следователю и судье. Они должны дать каждому нашему уполномоченному по коллективизации тезисы о... А ты, Виктор Павлыч, как думаешь?

У Дьяконова вид загнанной лошади. Хоть пар и не идет, но щеки ввалились и грудь вздымается.

— Я так думаю,— встает чекист.— Я так думаю, что мы опоздали с «тезисами»... Я сейчас из западного угла приехал. На Вороновой заимке обнаружили изуродован­ный труп председателя Тропининского совета Любимова... Руки связаны заячьей проволокой, живот распорот, кишки выброшены, и в полость насыпана пшеница.

А к груди подковным гвоздем бумажка прибита. Написа­но кровью. «Жри».

С бюро мы возвращаемся вместе. По дороге пристал Желтовский.

— Вы слышали о Любимове?! — шмыгает носом, вол­нуется Игорь.

Дьяконов бормочет себе под нос:

— «Тезисы»! «Законность»! Война! Не на живот, а на смерть — война! Расстреливать нужно! Прямо — отво­дить за поскотину и расстреливать!

Игорь поддерживает:

— Да, да! Прямо на месте расстреливать — и всё тут! Беспощадно! За поскотиной!

— Вы что ерунду болтаете, граждане?!

— Почему ерунду? — возмущается Игорь.

— Сами знаем, что ерунду! А ты не мешай. Уж нель­зя людям и подумать вслух! Верно, Желтовский? Идем­те ко мне. Покажу кое-что...

Жена Виктора принесла чай. Крепкий, сладкий, чуть забеленный молоком. Дьяконов любит такой чай. «Кир­гизский». И я очень люблю. После бессонных ночей здо­рово бодрит...

— И тем не менее,— помешивая ложечкой сахар в стакане, продолжает свои мысли Дьяконов,— тем не ме­нее Лыков прав. Под наступление — юридический базис нужен. Не девятнадцатый год! И еще — выправлять по­ложение. Загибают кое-где... Усердие не по разуму. Был я в Крещение. Вижу — в кутузке сидит арестованный мужик. Выяснил — взаправдашний кулак. За что, спра­шиваю, посадили? Отвечает: категорически-де отказался вывозить хлеб... И четыре дня сидит... А в районе только три лица имеют права ареста: ты, я да Шаркунов с твоей санкции. Нельзя позволять таких фокусов.

— Освободил этого хлюста?

— Конечно, освободил. Хлеб он все же вывез... На-ка вот, читай...

Уже забытый бисерный женский почерк на листке тетрадки... «Полиции, юстиции, жандармерии. Я прибыл. Командующий крестьянской армией Огоньков Федор».

«Командарм Огоньков»!

Меня разбирает смех, но Дьяконов смотрит с укором.

Не смейся. Такой прохвост, как этот конокрад, — умный, грамотный, смелый — в мутной воде может боль­ших рыб нахватать. Ты обрати внимание: это не блатное кокетство, а самая настоящая политика. Знаешь, что из себя представляет Огоньков?

— Бандит, ожидающий пули...

Виктор Павлович поморщился...

— Если бы это Шаркунов сказал! Огоньков — бывший черноморский матрос — анархист. Был в отряде Щуся. Потом перешел к нам. За грабежи при взятии Екатеринослава был арестован и предан суду Ревтрибунала, но бежал из-под стражи и исчез... Только недавно фирме удалось установить, что при Колчаке был комроты в партизанском отряде Рогово-Новоселова... Слыхал об этой сибирской махновщине? Сперва били белых, а потом ста­ли грабить кого попало, направо и налево, и их при­шлось ликвидировать... При нэпе, под чужой фамилией, окончил фельдшерскую школу — своих раненых лечит сам. Вот что такое Огоньков!.. Ох, чует мое сердце — те­перь он развернется по-новому!

Еще прошли месяцы... За окном камеры плакало не­бо, дребезжало от порывов ветра плохо примазанное стекло, где-то хлопали ставни и...

Я вернулся из района и мысленно подвел итоги...

«Производственный минимум следователя» — восемь дел — выполнен, и каких дел!

Три кулацких сынка, переодетые в вывернутые наиз­нанку полушубки, оглушили сторожа ссыпного пункта, связали и выбросили старика в ров, а потом выворотили пробой с дверей зернохранилища и подожгли зерно... На «деле», сверху, Игорь каллиграфически вывел: «Аре­стантское».

В только что созданном колхозе в одну ночь пали семь лошадей и одиннадцать коров. Старший пастух и конюх исчезли. Впрочем, ненадолго. В уголке дела тоже: «Арестантское».

Стальным ломом кто-то разнес на куски все оборудо­вание еще одного маслозавода... Очень бы хотелось укра­сить игоревской пометкой правый уголок «дела», но пока что там мой синий карандаш: «Розыск».

Пять «дел» о поджогах изб сельсоветчиков и активи­стов из бедноты. Остались люди без крова, и мало толку, что в окружном домзаке коротают свои последние дни семеро поджигателей.

Сколько их еще по районам!

Поздно ночью снова пришел ко мне Лыков и снова попросил:

— Есть чего-нибудь пожевать? Худо холостяку... Ну, какие у тебя новости?

— Скверные. Сплошь контрреволюционные преступ­ления... У меня такое впечатление, что мы накануне большой стычки...

— Восстание, думаешь?

— Да! Думаю.

— Чепуха! Восстание — явление массовое. А масса с нами.

— Как московские дела, товарищ секретарь?

— Левые сфабриковали новую «программу»: «Сплош­ная коллективизация в кратчайший срок». На местах кое где слушают и портят все дело... Вчера выгнал в край одного пижона. Приехал с мандатом округа. Апломб, портфель, золотые часы, два никелированных револьве­ра — и вел себя, как завоеватель... Александр Македон­ский! К сожалению, в двух деревнях успел напустить тумана. Такое молол, что и не поймешь, где Троцкий, где Бухарин, где Рыков! «Кто не пойдет в колхоз враг со­ветской власти». Понимаешь? Итак атмосфера как в топке крейсера! «Кулака,— заявил,— надо определять не по числу скота и не но наличию батраков, хотя бы и укрытых от учета, а по психике...» Психолог нашелся!

— Ну и что с ним?

— Что! Дали мы, конечно, отпор. Отобрали партби­лет — с восемнадцатого года, сукин кот! Дьяконов его обезоружил и предложил в трехчасовой срок убраться из района. Послали письмо в краевой комитет. Уехал… А где гарантия, что покается и в другой район не по­шлют? Они каяться умеют! Ну, пойдем!

— Опять «пойдем»? Ведь третий час ночи!

— Вот, вот, самое время... К пяти часам в район вы­едут четыре партгруппы.

— Да в чем дело?

— Увидишь и услышишь... У меня нарочный из По­кровки сидит.

В райкоме дым столбом от папирос и цигарок... Каби­нет Лыкова и приемная забиты вооруженными коммуни­стами, комсомольцами. Есть и беспартийные — из район­ного актива…

Нарочный из Покровки — член сельсовета расска­зывает: вчера, около полудня, на улице возле школы, где проходило общее собрание села, появились двое конни­ков, одетых в крестьянское платье. Спешились и вошли в школу. Один из приезжих — высокий и горбоносый — подойдя к окружному уполномоченному по коллективиза­ции, спросил:

— Городской?

— Да, я из города. А в чем дело, товарищ?

— Рабочий, служащий?

— Деповской я. Машинист паровозный. А вы кто?

— Сейчас узнаешь. Коммунист?

— Да, член партии.

Ударил двойной грохот наганов приезжих, Падая на пол, уполномоченный так и не услышал последующих слов горбоносого.

— Здорово, мужики! Я — Огоньков, командующий крестьянской армией! Я — за советы без коммунистов! Не бойтесь — крестьян я не трогаю, а коммунистов, что натравливают вас друг на друга, бью беспощадно! Не расходитесь: сейчас будет производиться выдача денег...

Второй бандит вывернул из торбы кучу денежных знаков и стал без разбора оделять крестьян...

В просторном школьном дворе расположился воору­женный отряд, человек с полсотни... С крестьянами, окру­жившими конников, бандиты были вежливы и обходи­тельны. Тарахтели два бубна, в кругу плясали...

Огоньков, выйдя на крыльцо школы, держал еще од­ну краткую речь.

— Пробуду у вас недолго. Ничего нам не носите — у нас есть все. Объявляю прием в крестьянскую армию! Кто захочет послужить общему делу в борьбе против на­сильников, милости прошу! Принимаю со всяким ору­жием!

Банда пробыла в селе около двух часов и ушла, при­хватив с собой шесть новых «добровольцев» кулаков.

И вот райвоенком зачитывает списки боевых парт­групп:

— …командир группы — красный партизан Евтихиев… Четвертая группа.,. командир — красный партизан Иван Николаев! Задача: найти банду и уничтожить. Всем яс­но? Сейчас идите в раймилицию. Там подготовлен транс­порт и верховые кони. Штаб — в РИКе. Связь держать телефоном и нарочными…

Дьяконов подошел ко мне:

— Помнишь, что я говорил? Вот тебе и Огоньков. Ты куда сейчас?

Собираться надо в район по делу о последнем под­жоге.

Но в этот день выехать не удалось. Выбрались мы с Игорем лишь на следующее утро. Ехали шагом в волнах тумана, поднявшегося с ближних озер и стлавшегося по низу, вдоль большака. Вокруг царила та рассветная ти­шина, после которой первые звуки пробуждающейся при­роды всегда воспринимаются особенно остро.

Через полчаса приглушенные туманной дымкой мяг­кие переливы золотистых, пурпурных и зеленоватых то­нов восхода сменились алым, красный солнечный диск пополз вверх и все вокруг ожило птичьими голосами...

~ Хороший день будет,— задумчиво произнес Игорь.— Эх, так и не пришлось нам пострелять эту осень!

— Если небо красно к вечеру — моряку бояться не­чего. Если красно поутру — моряку не по нутру. К ночи жди непогоду...

— Вы бы, все же, маузер приготовили... Давно он у вас?

— С гражданской войны... Только употребляется в «особо торжественных» случаях.

Я прищелкнул маузер к деревянной колодке — при­кладу — и накрыл просторным плащом. Игорь смотрел на пистолет восхищенно. Игорь очень любил оружие,