— Неверовский — боевой партизан! — со злом ото­звался заврайзем.— Трижды ранен! Орден Красного Зна­мени имеет!

— И еще двух батраков... Тоже забыл?

— Я не один решал! Крайзо утвердило!

— Правильно! Все верно! — подтвердил Виктор Пав­лович и обратился к инструктору: — Двум беднякам ссу­ду не выдали. Отказали. Как это называется, товарищ?

— Правый уклон на практике,— добродушно сказал инструктор.— А вы искать собираетесь, товарищ Петухов!

Петухов постучал по столу карандашом.

— Поступило предложение: создать комиссию для проверки всей деятельности нашего земельного отдела! Предлагаю следующих товарищей в комиссию...

— Вот она, политучеба-то, как обернулась! — сказал Шаркунов, когда я зашел к нему дня через два вечером на квартиру почаевничать.— Занятно!

Шаркунов прилаживал на стене большую красочную олеографию в застекленной рамке. По зимней лесной до­роге мчится ошалевшая от страха тройка. Возница не­истово нахлестывает лошадей с выпученными глазами, а седоки отстреливаются из револьверов от наседающей волчьей стаи.

— Нравится? — спрыгнув с табуретки, спросил Шар­кунов.

— Хорошо сделано! Хотя и неправдоподобно.

— Почему неправдоподобно? Бывает всякое...

В этот момент из кухни послышалось хрюканье поро­сенка. Зная спартанский образ жизни Шаркунова, я уди­вился:

— Ты что это, Василий, стал живностью оозаводиться?

— Да нет!.. Вчера пришел ко мне этот наш... «правоуклонист» Косых и припер поросенка. Говорит, ему друж­ки из района привезли, когда не было дома, и оставили жене. Возьми, говорит, Шаркунов, куда хочешь, а то скажут — не только «правый», а еще и взяточник!.. Мне, говорит, это сейчас совсем ни к чему. Всю свою скотину порешил и мясо сдал в заготовки, а деньги внес в райфо, в доход государства. Но поросенка этого жалко. Малень­кий, говорит...

— А ты что?

— Ну акт составлять я не стал. Вот выберусь в рай­он — отдам кому-нибудь из бедняков...

У меня мелькнула мысль, вызванная страшной картинкой.

— Знаешь что? Сейчас ночи лунные — давай съездим на волков с этим поросенком? Волков нынче опять прор­ва! Говорят, с поросенком — очень добычливо…

Охота была организована следующей ночью по всем правилам, предусмотренным охотничьими справочниками.

Налицо был крепкий мороз, ночь, озаренная призрач­ным зеленоватым светом полнолуния, широкая кошева, запряженная парой могучих лошадей, три двустволки, заряженные картечью, «потаск» — кулек, набитый сви­ным навозом и привязанный к кошеве на длинной ве­ревке, и главное действующее лицо — поросенок в мешке. Не хватало только малозначительной детали: волков.

Мы носились по разным дорогам всю ночь, поочеред­но правя лошадьми. Драли поросенка за уши, щипали, дергали за хвостик и даже покалывали ножиком. Свине­нок орал на всю округу истошным голосом, но волки так и не появились...

Под утро мы вернулись домой и, вытряхнув главное действующее лицо охоты из мешка, сокрушенно пере­глянулись: поросенок был сильно поморожен...

— Придется есть...— вздохнув, сказал Шаркунов.

— Тем более, завтра тридцать первое декабря — Но­вый год,— поддержал его Дьяконов.

— Я всегда считал, что жареный поросенок гораздо вкуснее живого, сырого,— авторитетно высказал свое мнение Игорь.

В ночь на первое января тысяча девятьсот двадцать девятого года, когда мы собрались в квартире Шаркунова, вошел товарищ Петухов.

Его усадили на почетное место и рассказали трагиче­скую историю безвременной гибели нашего соратника поволчьей охоте.

— Так-то вы разрешаете проблему животноводства в районе! — укоризненно посмотрел на нас секретарь рай­кома.— А в райзо сегодня вывесили новый плакат: «Свинья — крестьянская копилка»! Эх, недальновидные люди! Вы, хотя бы, деньги в доход государства за этого несчастного внесли...

— Уже! — с готовностью откликнулись мы.— А как же, нечто мы без понятия?

— Откуда вам отрезать, товарищ Петухов? — любез­но спросила наша хозяйка.— Ребрышка или окорочек?

— Подождите минутку. Дайте мне стакан водки, и я сперва сообщу вам не очень потрясающее известие...

Выпив водку залпом, товарищ Петухов продолжил:

— Был я в крайкоме... Обозвали «краснобаем» и «на­четчиком». Наверное, к весне снимут... Так что можете резать от шеины.

Но ему отрезали все-таки окорочек.

Мы заводили граммофон, пели сами, шутили и смея­лись, и не было в том ничего предосудительного, но в шесть часов утра зазвонил телефон и лакированный ящик прохрипел в ухо Дьяконову:

— В Воскресенске сгорел новый маслозавод. Следы поджога. Сторож убит топором...

— Мне этот поросенок на всю жизнь колом в горле станет! — застегивая полушубок, бросил Дьяконов.— При­тупление бдительности...

— Брось! — возразил Шаркунов.— Везде была усиле­на охрана. В Воскресенку я накануне послал в помощь участковому еще двух человек.

— Ну, значит, и они тоже... ели поросенка! Давай команду запрягать!

Так пришел в наш район год тысяча девятьсот два­дцать девятый...

...Игорь нумеровал очередное «Дело» и пел под нос тихонько:

Ты ли, я ли?

Не вон та ли?

Не вон ентакая?

На седьмой версте мотали,

— переентакая?

И снова:

Ты ли, я ли?

Я похвалил:

— Очень мелодично и содержательно! Сам придумал?

— Нет. Вот здесь напечатано...

И передал мне подшивку новосибирского журнала «Настоящее». Я перелистал журнальные страницы, про­читал ничего не говорящую подпись редактора «А. Курс».

— Так-с... И нравится тебе «курс» этого журнала?

— Рукавишников отобрал у учеников школы кресть­янской молодежи...

— Сжечь надо, Игорек!

— Сейчас затоплю печку...

И снова начал:

— Ты ли, я ли... Тьфу, зараза! Привязалась, как се­

мечки!

Тут в мою камеру вошел без стука громадный чело­вечина, лет сорока, с широким лицом, русыми усами щет­кой и темными глазами. Колючими, щупающими...

Он осмотрел комнату, подошел к стене, на которой висел давно прибитый Игорем плакат, изображавший сдобного, румяного кулака в синей поддевке. Кулак вы­ жимал томатный сок из тощего мужичка с лукошком в руке.

— Дезориентация! — густо сказал посетитель, содрал плакат со стены и, порвав на четыре части, выбросил в открытое окно.

Потом подошел ко мне и протянул руку. Два пальца на руке не сгибались.

— Лыков! Новый секретарь райкома... А это — твой парень? Комсомолец? Воспитываешь смену? А подходит? На деле проверял?

Он сыпал вопросами, не ожидая ответов.

— У тебя сейчас допросов нет? Сколько дел в произ­водстве? Много арестованных? А в милиции? С гепеушником, говорят, дружишь? Всерьез или дипломатничаете? На каком курсе учишься? Когда экзамены? Впрочем, об этом после, а сейчас — пойдем! И ты, секретарь, пойдешь с нами...

— Куда, товарищ Лыков? — спросил я.

— К твоему дружку. Потолкуем. Я сегодня хочу вам кое-что рассказать... кое о чем поспрашивать... Пошли, браточки!

В кабинете Дьяконова, вместе с хозяином, сидел на­родный судья. Новый секретарь райкома грузно утвердил­ся за вторым свободным столом.

— Не секретно. Не конфиденциально. Для общего сведения коммунистов и беспартийных большевиков. Раз­говор — о кулаке... В театре бывали? Я в Питере каждое воскресенье ходил. Очень поучительно! А теперь слушай­те меня: современный кулак — это артист высокой пробы! Перевоплощенец-оборотень. Пока его не трогают — благо­родный отец и резонер. Когда давнут — «злодей». Помни­те, что Ленин о кулаке деревенском писал? Но когда Ильич писал, распознать кулака было проще. В те вре­мена кулак деревенский до актерских амплуа еще не спу­скался, а на режиссерских вершинах пребывал. Потом в революцию его прикладом военного коммунизма с ре­жиссерских высот спихнули. В гражданскую войну — еще добавили, и тут кулак понял, что в актерах ему способ­нее. Вообще, кулак — человек понятливый. Пришел нэп. Легализовали кулака, нашлись прямые радетели, вроде нашего преподобного «первого теоретика» Николая Ива­новича, но кулак снова в режиссеры не полез. Говорю — он сейчас на второстепенных амплуа: от «резонера» до «простака». А сущность — преподлейшая, все та же... зве­риная... И не в земотдельской статистике эта сущ­ность, не в финотдельских патентах, не в регистрациях батрачкомов, а в умении приспосабливаться к жизни, к обстоятельствам. Вот вам примеры...

Когда секретарь райкома ушел, Дьяконов сказал:

— Не ново. Враг всегда перекрашивается.

Но судья Иванов возразил:

— Ново то, что нам впервые сейчас об этом расска­зали. Считаю полезным... А, следователь?

— Рабочий класс пришел в деревню,— заметил я,— вот это ново. Вот это интересно. Мы тут уже, чего греха таить, стали думать штампами: если лишен избирательных прав — кулак. А он не лишен, быть может, а кулак… Вот в чем главное... Помните процесс «середняка» Томилова?..

Судили тогда вместе с прямыми поджигателями орга­низатора пожара маслозавода в селе Воскресенском — хилого шестидесятилетнего старичка, подслеповатого и убогого. Осанистый адвокат из «бывших», воздев длань, вопиял: «У нас нет никакого основания причислять моего подзащитного к кулакам! В обвинительном заключении написано, что мой подзащитный имел пять батраков. Это тенденциозность следователя и несомненное попуститель­ство прокурора! Помилуйте, какие это батраки?! Иван и Петр — усыновлены. Мария и Фекла — их невесты, следо­вательно, тоже члены семьи, живущие в доме моего под­защитного, а пятнадцатилетний Николай — дальний род­ственник. О каких батраках может идти речь? Тем более, что и в райземотделе мой подзащитный числится «креп­ким середняком», а не кулаком. Вот справка, прошу ее приобщить к делу...»

Вспоминая теперь установленную тогда каким-то мудрецом тонкую градацию — «маломощный середняк», просто — «середняк» и «крепкий середняк», я думаю: «Ох, и трудно же было разобраться в этих социальных «нюансах»!..»

Но как ни сбивали с толку партуполномоченных по коллективизации «социологи» из земотделов, началось наступление на кулака...

Бурлит село... Скачут по проселкам нарочные с доне­сениями деревень и обратно — нарочные РИКа: пылят райкомовские тарантасы; тянутся на глухие заимки ку­лацкие подводы, увозя «в ухоронку» неправедно нажитое добро; едут на ссыпные пункты обозники с зерном «твердозаданцев»...

С вечера до утра заседают в РИКе, и всю ночь горит лампа-молния в кабинете нового секретаря райкома, двадцатитысячника Лыкова.

Я сдружился с Лыковым. Выяснилось, что он — быв­ший матрос. И я бывший матрос. Иногда Семен Алек­сандрович ночью заходит ко мне на квартиру. Делает не­ сколько «рейсов» по комнате...

— Дай чего-нибудь пожевать, следователь... Забыл, что не завтракал и не ужинал...

Поев, Лыков говорит, зевая:

— Ну, пойдем...

— Как пойдем? Я вздремнуть хочу! И ты ложись вон на ту койку.

— Некогда... Я тебе, народный, еще десяток бумажек подбросил...

— Ух и въедливый ты, Александрыч! Первый раз та­кого секретаря встречаю!..

Мы идем к Лыкову.

На его столе грудками лежат бумаги. Одну из грудок он подвигает мне.

— Твои... прочитай сейчас...

Подавляющее большинство — жалобы твердозаданцев на «беззаконные» действия бедноты и сельсоветов, а кому же и следить за «попранной» законностью, как не юсти­ции!

Письмо священника.

«Церковь отделена от государства,— Пишет смирен­ный иерей, державший батрака и батрачку и засевавший огромную площадь земли,— укажите закон, по которому можно меня облагать. Буду жаловаться товарищу Кали­нину».

— Ну, что скажешь, наркомюст? Мне про него рас­сказывали — великий законник! Голой рукой не возьмешь!

И вправду: церковь отделена!

— Церковь отделена, а батюшка-то нет. Не отделен.

Подданный РСФСР... Вот если бы французский или, скажем, немецкий. А то наш.

— А если его того — на высылку?

— Это уж решайте сами с общественностью.

— А юридически?

— Вполне. А политически? Наша деревня напитана религией, как губка... Это тебе не Питер. Да и там, ты сам рассказывал, приходится тралить осторожно...

— Читай дальше.

— «Я красный партизан и имею орден. Мне дали го­сударственную ссуду на обзаведение скотом. По какому праву меня зачислили в кулаки?»

— А с этим как? Я проверил: кулачина по всей форме!

Мельник, крупорушечник, каждый год — сезонные батра­ки! Вы его тут подкармливали... И вообще — переронеденец! Я с ним лично говорил. Прямая сволочь! А кто ви­новат? Мы виноваты!

— Не мы, а правоуклонисты! Косыхи всякие! Еще и еще поговорить! Попытаться убедить, чтобы выполнил твердое задание и все хозяйство сдал в колхоз.

— А если — бесполезно?

— Лишить избирательных прав. После лишения ото­брать орден по суду.

— Вероятно, так и сделаем...

Большие восьмигранные часы с французской над­писью на циферблате «Ле руа. Пари» бьют четыре раза. Глаза мои слипаются. Я забираю стопку писем и встаю.

— Хоть на бюро ставь — больше не могу! Которая ночь!

— Хлипкий вы народ. Распустились в деревне! — ти­хонько смеется Лыков.— Иди сюда: смотри.

Он открывает дверь в соседнюю комнату, стараясь не скрипеть.