Дьяконов сидел ошеломленный...

— Знаешь что, дорогой товарищ... Ты все в одиночку, в одиночку, от меня бочком, в сторонку… «Функционалку», о которой так любил говорить Туляков, разводишь...

Дьяконов долго и от души смеялся.

— Ладно, Гоша. Спасибо за науку!..

Увы, он и в последующих делах, где сталкивались наши общие служебные интересы, все продолжал свое: «бочком, бочком, да в сторонку»...

Рутковского судили. Смерть не любит, когда с ней ко­кетничают. Она настигла волка.

Банда фельдшера Огонькова

За полгода до моего прибытия в Святское появилась в районе небольшая — человек шесть — конокрадская шайка. Хорошие кони, а может быть, и укрывательство сельчан долго делали шайку неуловимой. Летом два­дцать седьмого года шайка промышляла исключительно лошадьми, но в двадцать восьмом лошадников потянуло на грабежи.

До убийства еще не доходило, однако не так уж ред­ко в милиции стали появляться ограбленные — то прода­вец сельпо, ехавший с выручкой, то почтовик, то просто крестьянин, возвращавшийся с базара после продажи мясной туши.

«Методика» была всегда одинаковой." из придорожных зарослей на тракт выходил крестьянин-путник и про­сил проезжающего подвезти, Пo дороге, в путевых раз­говорах, выяснялось состояние гаманка или сумки хо­зяина упряжки, а затем, в зависимости от результатов дорожной беседы, следовали и практические результаты. Если полученные сведения были недостойными внимания шайки, «попутчик», еще не доезжая до деревни, сам говорил — тпр-ру!., соскакивал с телеги и исчезал в кустарнике.

В иных случаях попутчик просил возницу остановить­ся за нуждой, говорил лошади: «Ишь рассупонилась, хо­лера!» — и на глазах ничего не понимавшего хозяина на­чинал коня распрягать, крикнув в придорожную чащу: «Айда, робята!». Пока хозяин хлопал глазами, из зарос­лей выезжали несколько вооруженных конников. Высо­кий, горбоносый человек с усами, закрученными по-ста­ринному — «в стрелку», спешившись, подходил к оторо­певшему неудачнику. Не с романтическим требованием: «Кошелек или жизнь», а говорил примерно так: «Не пу­гайся! Ты по-хорошему, и я по-хорошему. Выкладывай монету!» Если следовали просьбы и мольбы: «Помилуйте, граждане! Вить деньги-то казенные!» — горбоносый, по­слюнявив химический карандаш, писал на листке, вы­рванном из блокнота, расписку.

В столе начальника милиции Шаркунова уже скопи­лось несколько таких расписок. Они были краткими и, так сказать, типовыми: «Деньги принял за безответственное хранение. Огоньков».

Прочитав эти расписки, я пришел к выводу, что мы имеем дело с «интеллигентным» грабителем: в «докумен­тах» Огонькова, написанных мелким бисерным почерком, не было ни одной грамматической ошибки...

Райком и РИК забили тревогу. На специальном засе­дании крепко «записали» Шаркунову и уполномоченно­му угрозыска. Рикошетом попало Дьяконову. Мне, как человеку новому в районе, только поставили на вид «не­достаточный контроль за милицией».

О том, что милиция подонечна следователю лишь подознанческой работе, я говорить не стал. Я пошутил:

— Надо бы уж, если на то пошло, и нарсудье запи­сать!

Но товарищ Петухов строго вскинул глаза.

— Если все вы не умеете охранять покой и труд граждан, на кой черт все вы нужны? — и самокритично добавил: — И мы тоже.

Было введено конное патрулирование по дорогам, в деревнях созданы вооруженные партгруппы, усилено осведомление, но преступная компания продолжала свои дела.

— Куда уж вам! — безнадежно махнув рукой, сказал однажды Шаркунову товарищ Петухов.— Спасибо, что бандиты пока не убивают! Вас, вас — не убивают!

У огоньковцев нашлись подражатели.

Под осень двадцать восьмого года конокрадство при­няло такие размеры, и не только у нас, но и по всей Си­бири, что всполошилось краевое начальство. Милицей­ские аппараты в районах были усилены, в села выехали крупные специалисты-розыскники, была проведена заме­на конских паспортов и поголовная перерегистрация ло­шадей.

И конокрадство пошло на убыль. Сократилась «до­рожная преступность» и у нас. Но... в угрозыск продол­жали поступать юмористические расписки Огонькова. Он, словно насмехаясь над нашей бурной деятельностью, продолжал ревизовать тракты и проселки.

В конце сентября, когда уже валился на землю бере­зовый лист, а дождевые лужи по утрам рассыпались под ногами стеклом, Игорь встретил меня сообщением:

— Ромка пришел...

— ?..

— Ну, Ромка-цыган. Кучер... Ну, который у Адама Ивановича...

— А-а-а! Где он, чертов сын?

— В конюшне сидит. Боится показаться вам...

— Давай его сюда!

Ромка, грязный и оборванный, прямо с порога пова­лился на колени.

— Подыхаю... Три дня не жрал... Прости, Христа ра­ди! Возьми обратно!

— А хомуты?

— Отработаю! Вот те крест святой! Икона казанская троеручица! Землю есть буду!

— Тебя что — из табора выгнали?

— А с баро не поладили...

— У своих заворовался?

— А нет... цыганку не поделили...

— Гм! Что с тобой, чертова перечница, делать? Ведь весной снова удерешь да еще и обворуешь опять?

— А помилуй, отец!

Мы были, наверное, одногодки, но глаза Ромки смот­рели на меня детски-преданно.

— Игорь! У тебя завтрак с собой есть?

Игорь отдал мне три бутерброда.

— Ешь, сын полей!

Ромка поднялся с коленок, схватил бутеророды и, по­вернувшись к нам спиной, стал жадно есть.

Гейша, лежавшая под столом секретаря камеры, под­нялась, подошла к окну и, положив передние лапы на подоконник, посмотрела на цыгана пристально и серьез­но. Ромка отделил ей кусок, но Гейша не притронулась к пище и отошла на прежнее место.

Ромка обернулся. По щекам его катились слезы...

Я взглянул на Игоря. И у этого глаза были влажными.

— А ты чего расчувствовался?

Игорь, шмыгая носом, смотрел в пол.

— Я же беспризорничал... Вы же знаете...

— Отставить мелодрамы! Роман! Садись сюда. Рас­сказывай все. И не ври.

Исповедь «блудного сына» оказалась очень инте­ресной.

Я позвонил Дьяконову, вызвал Шаркунова и у входа в коридор приказал поставить милиционера.

— Чтобы ни одна душа, Шаркунов! Понятно?

А когда пришел Дьяконов, я сказал:

— Огоньков базируется на цыганский табор, что бро­дяжит на татарских землях, под Тупицыном... Все лоша­ди идут для сбыта цыганам. Ну-ка, повтори все сначала, Роман...

— Тебя, дружище, обратно в табор примут? — уго­щая Ромку папиросой, спросил Виктор Павлович.

— Голого — выгонят... А со «скамейкой» хорошей возьмет баро... Простит.

— Так что ж ты не украл? Мало лошадей, что ли?

— А не хочу воровать! — отрубил цыган. Хватит!

— Что же ты хочешь?

— Примите в милицию... Чтобы мне провалиться, что­бы язык отсох!

— Ты бы уж сразу в прокуроры просился! — съязвил повеселевший Игорь.— Ишь чего захотел!

Дьяконов обернулся к парню.

— Слушай, Желтовский! Иди сейчас ко мне на квар­тиру и скажи жене, чтобы срочно приготовила обед и при­слала сюда с ребятишками. Крой!

После ухода Игоря я спросил Шаркунова:

— У тебя сейчас бесхозные лошади есть? Хорошие?

Шаркунов взглянул на меня одним глазом с удивле­нием.

— А ведь верно, а?!

Так родилась идея.

А результаты ее претворения в жизнь сказались уже через десять дней: наконец-то состоялась первая встреча шаркуновских конников с огоньковцами. В том самом ле­су, откуда был извлечен затворник Рутковский. Загрохо­тали винтовки, сбивая сучья, затинькали пули, громом ударили по лесу три бомбы...

Но бой не стал решающим. Огоньков поджег высокую сухую траву и ушел, оставив на месте одного своего уби­тым и двух лошадей, помеченных милицейскими пулями.

Бандиты подстрелили коня самого начальника мили­ции и легко ранили шаркуновского помощника.

Но эта встреча изменила все. Кокетничавшая грабительско-конокрадская шайка превратилась в вооруженную банду.

Еще через неделю Шаркунов получил письмо. Оно было написано все тем же изящным женским почерком.

«Здравствуй, кривой! Спасибо за угощение. Только зря ты мою компанию так отпотчевал. Крови между нами не было, а было состязание. Теперь между нами кровь. Сво­его тебе я не прощу. Ведь ухлопать тебя я мог бы десять раз. Но не трогал. Слава о тебе в районе хорошая. Му­жиков не обижаешь, белых бил. И я белых бил. Я бы по­баловался и ушел сам, по-хорошему. Теперь не уйду, пока трех ваших для начала не подберу. А там видно будет, не взыщи, кривой».

В конце письма была приписка, прочитав которую

Шаркунов пришел в ярость:

«Поклон твоей жене, Анне Ефимовне. Она у тебя ла­сковая, обходительная, разговорчивая. Летом встретились мы на станции. Я ее довез на своем тарантасе. Много она, для первого знакомства, мне о твоих делах доложила: и сколько у тебя милиционеров, и какой храбрый, а кото­рый трусоватый, и кто подвержен выпивке, и сколько лошадей, и что ты против Огонькова, проклятого, замыш­ляешь. Таким тружеником обрисовала, что мне прямо жаль стало — как тебя, израненного да кривого, на такую веселую службу хватает? Кланяйся Анне Ефимовне, а с тобой еще повидаемся, Огоньков Федор»,

Это уж, действительно, переходило всякие пределы.

Шаркунов рвал и метал.

Прочитав письмо, я вызвал жену Шаркунова и офи­циально допросил «в качестве подозреваемой». Она, узнав истину, плакала и повторяла: «Боже мой! Такой милый, предупредительный, интеллигентный молодой человек! Кто бы мог подумать! Отрекомендовался так культурно. Говорит — я уполномоченный кооперации из округа, по­жалуйста, гражданка, довезу почти до Святского в своем экипаже. Мой-то не догадался даже лошадь за мной на станцию послать, хотя и то верно, что я, когда от мамы из Омска возвращалась, телеграмму уже с дороги дала… Опоздала телеграмма, а тут — попутчик. Такой культур­ный, вежливый и даже очень воспитанный».

На другой день после допроса Анна Ефимовна спеш­но выехала снова погостить к маме в Омск. Когда она усаживалась в милицейский ходок, я заметил, что лицо ее опухло от слез, а правый глаз перевязан платочком и прикрыт цветастой шалью...

Отправив супругу, Шаркунов вошел ко мне в камеру нетвердыми шагами. От него явственно попахивало. Сев к столу, достал из коробки папиросу, но, повертев в паль­цах, не закуривая смял и выбросил.

Сказал:

— Теперь мне с ним на земле места не хватит... Вот так, товарищ следователь.

И ушел, звеня огромными драгунскими шпорами.

...Шаркунов с оперативной группой надолго выехал в район...

В этот раз операция кончилась полным разгромом огоньковцев. Настигнув банду на небольшой заимке, где Огоньков устроил дележку с цыганскими главарями, Шаркунов окружил населье плотным кольцом винтовок.

Из девяти бандитов семь остались на месте. Попутно пристрелили пустившего в ход двустволку цыганского баро и выгнали из района весь табор.

Банда прекратила существование.

В районе наступило затишье: кончились дорожные ревизии и юмористические расписки. Но Дьяконов, узнав о разгроме банды, сомнительно покачал головой, а легко раненный в перестрелке Шаркунов ходил мрачный: сре­ди убитых Огонькова не оказалось.

Бесследно исчез также наш Ромка. Цыгане утвержда­ли, что Ромки ие было ни в таборе, ни в банде…

Вскоре выпал снег и потянулись серенькие ноябрь­ские дни с вялыми снегопадами, их сменил морозный де­кабрь.

Деревни постепенно впадали в зимнюю спячку, и в райцентре наступила тишина, оживляемая лишь мелкими происшествиями. Тут всполошился товарищ Петухов и бросил лозунг: «Зима — время политграмоты».

Кроме литературных занятий, для райпартактива бы­ли учреждены обязательные кружки политграмоты. В это резиновое слово товарищ Петухов ухитрился влить столь­ко содержания, что сейчас, спустя тридцать лет, диву даешься: какие же крепкие нужно было иметь мозги, что­бы выдержать невообразимую петуховскую смесь из Марксова «Капитала», текущей политики, Кантова «дуа­лизма» и христианской философии Гегеля...

Вскоре районные «деятели» озлились и пожаловались в край. Из крайкома прибыл инструктор, вдребезги раз­нес всю петуховскую «программу максимум» и в конце своего выступления на бюро кратко сформулировал тези­сы политучебы:

— Ленин. Экономические и идеологические основания для переустройства деревни. Правая оппозиция. Ленин.

— Ну, это нам — запросто! — оптимистично заявил товарищ Петухов.— Разобьем правых в пух!

— Разгромили атаманов, разогнали воевод!..— подалреплику молчавший до сего Дьяконов.

Приезжий инструктор осведомился:

— А у вас в районе правые есть?

— Выявим,— бодро ответил Петухов.— Выявим и — того, разделаем под орех! Впрочем, думаю, у нас правых вообще не должно быть!

И с мест закричали:

— Нет у нас правых!

— Тут все партизаны!

— Откуда среди нас оппозиция?!

Дьяконов вдруг поинтересовался у заврайзема:

— Слушай, Косых! Ты на днях выдал семь ссуд. Кому?

— Не помню...

— Зато я помню. Афиногенову, Темрюку, Куркову, Русакову, Неверовскому, Низаметдинову, Дремову. Так? Что молчишь? И все они — середняки. А Неверовский — крепкий середняк.