— У вас неплохая информация!-—снова овладев со­бой, тоном похвалы сказал арестованный.— Откуда, если, конечно, не секрет?'

— Теперь уже не секрет... от подполковника Драницына...

Арестант отпрянул к стене так, что ударился го­ловой.

— Драницына взяли? Драницын сдался живым?!

— Никто его не брал. Сам явился. Надоела волчья жизнь... И не бейтесь головой об стенку. Получается не эффектно — землянка...

— Кончайте! Никуда я отсюда не пойду!

— Да я бы с удовольствием, Рутковский!— невозму­тимо ответил Дьяконов.— И мне и вам меньше хлопот.

Вас за одну только Соболевку нужно десять раз рас­стрелять! Помните, как вы сожгли школу, заперев туда больше сорока человек из семей красных партизан? А казнь коммуниста Селезнева? Помните Селезнева? Как вы, лично, жгли его головней, вырезали у него на груди звезду!.. А «экспедиция» в Норках? А расстрелы большевиков в контрразведке? Так я-то, я бы с довольствием.

Но не могу! Приказано доставить вас в край... Судить бу­дут. Сейчас мы развяжем вам ноги и пойдем. Предупре­ждаю: за попытку ударить кого-нибудь из нас ногой в пах — пуля в ногу! Это — полумера! На большее я не уполномочен, но полумеры в моей власти. Уйти не удает­ся. Если будете вести себя не корректно, привяжу вожжами к ходку и придется бежать за лошадью. Моцион на шестьдесят верст. Точно так же, как вы поступили с ко­миссаром Игнатьевым. Вспоминаете?

Рутковский посмотрел на Дьяконова с любопытством, сказал:

— А ведь с тебя, пожалуй, станется! Двух братьев твоих наши расстреляли... Черт с вами, развязывайте; Я хочу издохнуть сразу!

Потоптавшись немного, чтобы размять ноги, он пошел вперед спокойно и равнодушно, но, пройдя шагов с полсотни, обернулся.

— Все -равно я покончу самоубийством!

Тут и я не вытерпел.

— Вы хотите эпизод сделать хроническим, Никодимов-Рутковский, или как там вас еще? Вы не только под­лец, но и трус!

Он ответил выспренне:

— Я — Нерон! Я — поэт!

— Никакой вы не поэт,— вмешался Дьяконов.— Сти­хи писала ваша жена, создававшая вам... районную сла­ву. Любила она вас без памяти...

— Баба как баба!.. А меня вам по понять!

— Почему же? Мы не чужды искусства. Товарищ на­родный следователь, когда вы изволили утопиться, зая­вил сразу, что вы одухотворенная натура. Верно, следо­ватель?..

Я рассвирепел.

— Долго мы будем лясы точить?!

Тут Егоров ткнул Нерона в бок стволом нагана и ска­зал-беззлобно:

— Шагай, шагай, гнида!..

Выражение лица Игоря, когда наше шествие вышло на его засаду, было, применяя литературный штамп, «не поддающимся описанию».

Егоров, сбросив узел с пожитками арестанта в повоз­ку, подошел к Желтовскому и предупредил:

— Закрой рот, а то паут залетит!

— Садись сюда...

Виктор Павлович домовничал один. Жена с ребятиш­ками ушла в гости.

Он подбросил дров в печку, подвинул к теплу два стула...

Ласковые дни побаловали недолго, и по возвращении в Святское на небо навалилась тяжелая осенняя хмарь, а в окна застучали холодные дожди...

— Самым трудным во всей этой истории был разго­вор со старухой-хозяйкой, к которой я ходил еще не­сколько раз. Полоумная бабка долго несла чушь, пока я не догадался применить вишневую наливку. После вто­рой рюмки бабкины мозги прояснились и на горизонте замаячила фигура Нюрки...

— Той самой, что была в лесу?

— Той самой. Тогда она работала санитаркой в больнице, ходила к бывшему самоубийце стирать белье, мыть полы и помогала одинокому поэту скрашивать бытие дру­гими доступными ей средствами. Короче говоря, Нюрка была любовницей Рутковского... Сомнения в отношении Никодимова начались у меня еще с прошлого года. Пони­маешь, не подходил он как-то к нашим людям!.. Тип нетот. Не районного масштаба гусь!.. Так чего же занесло его к нам? Неужели такая даровитая личность не могла обосноваться где-нибудь... повыше, что ли? Проверил я тщательно анкету Никодимова. Сделал запросы, получил ответы... И тут сомнения одолели еще пуще. Понимаешь, по анкете, с девятнадцатого года все правда, а до восем­надцатого — туман и много липы... Сделал еще запрос — по месту жительства, на Урал...

— Я тоже писал...

— Знаю. Но тебя интересовали манатки, а меня — фигура...

— Гм!

— Наша фирма установила, что семья Никодимовых была большевистской. В колчаковщину старика расстре­ляли, мать умерла в тюрьме, а Аркадий Ильич, сын, был отправлен в глубь Сибири с одним из колчаковских «по­ездов смерти». Интересовался когда-нибудь этими поез­дами? Страшная была штука! Ну, вот. Наши разыскали дальних родственников Никодимовых, хорошо знавших эту семью. Послал я на Урал фотографию Аркадия Ильи­ча. И на Алтай послал фотографию для предъявления бывшим партизанам отряда, в котором, по анкете, в гражданскую войну воевал Аркадий Ильич.

Вскоре пришел первый ответ: партизаны опознали покарточке своего бывшего помначштаба Аркадия Никоди­мова. Пять человек подтвердили: да, мол, это наш штабист. Пришел в отряд в августе или сентябре девятнадца­того измученным и оборванным. Заявил, что бежал из «эшелона смерти»... Как интеллигентный человек оказал­ся очень полезным — вел всю документацию отряда, умел работать с картой. Неоднократно просился в бой и в раз­ведку, но командир отряда не отпускал Никодимова от себя: берег... В разгром колчаковщины все же вырвался в разведку, вместе с одним товарищем и... не вернулся. Посчитали погибшим, но вскоре пришло от Никодимова письмо: сообщал, что вступил в регулярную Красную ар­мию. Так, мол, сошлись, фронтовые дороги...

Казалось бы, все ясно: наш Аркадий Ильич — боевой партизан, заслуженный большевик-подпольщик и быв­ший красноармеец. Так ведь? Но почему же он, беспар­тийный, пишет липовые анкеты, ни словом нигде не ого­ворился о пребывании у колчаковцев в заключении, пар­тизанский стаж указывает не с девятнадцатого, а с во­семнадцатого года?

Уральцы молчали, а тут я получил одно сообщение по своей линии: явился в органы с повинной некий под­полковник Драницын, бывший начальник второго отдела одного из колчаковских формирований. Оный Драницын заявил, что больше не хочет быть врагом советской вла­сти, и в числе прочих откровений сообщил, что в нашем районе скрывается бывший контрразведчик Рутковский Николай Николаевич. Кем работает Рутковский и под ка­кой фамилией живет, Драницын не знал... Кроме того, подполковник сказал, что в наши Палестины выбыл на днях еще некий штабс-капитан Лихолетов. В свое время был другом- Рутковского: надеялся встретиться с прия­телем и просить у него материальной, так сказать, по­мощи.,.

Я немедля послал фотографию Никодимова для предъявления раскаявшемуся подполковнику и тут же получил письмо уральцев. Оба родственника, посмотрев карточку, категорически заявили: нет, это не наш Аркаша!

Таким образом, можно было сделать некоторые выво­ды. Но я медлил с арестом «Никодимова»: нужно было через него выследить и штабс-капитана, которого мои лю­ди упорно не могли обнаружить. И вдруг — «Никодимов» утопился. Мой план полетел к черту! Понимаешь, Гоша, как обидно было?!

— Мне сейчас еще больше обидно: ты знал, кто такой Никодимов, и допустил, чтобы следствие пошло по лож­ному пути! Хорош друг!

— Видишь ли... дружба дружбой, а табачок врозь. Должен тебе сказать со всей откровенностью: первые дни я сам верил в самоубийство. Ничего удивительного — разве не мог, охваченный предчувствием нависшей над головой беды, Рутковский покончить со всем этим одним ударом? Примеры — были! Го, что наш «подшефный» перед «самоубийством» сильно переменился, это заметили все окружающие. Заметил и я. Даже побаивался: неуже­ли допустил где-нибудь промашку? Такие матерые волки, живущие годами начеку, очень наблюдательны. Оконча­тельно убедила меня в симуляции самоубийства марле­вая повязка.

— Какая повязка? В следственном материале эта де­таль не фигурирует.

— В твоем — нет. В моем — играет существенную роль. Марлевую повязку со следами сукровицы и силь­ным запахом керосина мои люди обнаружили в балагане на затопленном поле, в шести верстах отсюда, где со­стоялась тогда трогательная встреча старых друзей...

— Значит обнаруженный корсаковской милицией труп?..

— Штабс-капитана Лихолетова...

— Здорово! И тут ты мне ничего не сказал! Все же ты скотина, Виктор!

— Зря ругаешься, Все равно: то, что ты проделал, нужно было проделать по чисто юридическим соображениям. Будешь спорить?

— Нет, не буду.,. Ну, дальше?

— Дальше я вспомнил: в империалистическую и гражданскую войну солдаты, чтобы избавиться от фрон­та, наносили себе ранки и при помощи керосиновых повя­зок растравляли страшные язвы… Сперва врачи верили, что это «солдатская медицина». Ведь и посейчас в де­ревне керосин — «лекарствие».,. Но потом военно-поле­вые суды стали за керосин на ранках расстреливать... Я ведь старый солдат.,. А господин Рутковский в прошлом студент-медик... Вся эта вторая симуляция с «сифили­сом» бесподобна по своей «искренней» простоте и лирич­ности. Не удивительно, что ты, как говорится,— «клю­нул»!.. Ну, что ж дальше? Убив дружка и переодев труп в свое платье, Рутковский бросил покойника в воду. Вспомни: в те дни по реке густо шли бревна где-то раз­битого плота. Они размолотили штабс-капитана так, что и родная мать не узнала бы. Все делалось с расчетом: попробуй, найди в груде человеческого мяса пулевую ранку или разбери черты лица!

После этого подшефный исчез, как провалился... Тем неприятнее мне было получить вскоре копию протокола допроса Драницына с перечислением всех дел нашего «Нерона», о которых я с ним кратко беседовал при арес­те. А вслед за сим последовал мне выговор. Только об этом — помалкивай. Это для личного пользования. Я про­ сто так: чтобы тебе легче стало...

— Не совестно, Павлыч?

— Ладно, ладно! Знаю я, что такое профессиональное самолюбие! Ну-с, так вот: предупреждение всем нашим линейным органам фирма сделала, но и без того было ясно, что на железную дорогу Рутковский сейчас не по­лезет. Во-первых, требовалось переждать малую толику времени, пока все утихомирится, во-вторых, нужно бы­ло раздобыть денег. Оба, и Рутковский и Лихолетов, былиники, как церковные крысы. Значит, начнет искать вре­менную берлогу. А где? В деревнях нельзя. Там секрета­ря РИКа чуть не каждый мужик знает... Следовательно, в лесу. Лето... «Каждый кустик ночевать пустит»... Уси­лил я наблюдение во всех прилесных селах и деревнях. И вот стали поступать донесения из Тупицыно: некая Нюрка, работавшая весной в районной больнице, а нынче проживающая с отцом и матерью в Тупицыно, что-то за­частила в лес... И наблюдатели приметили: грибов из ле­са не носит, а приносит... синяки. Уйдет нормально, а вернется: то глаз подбит, то губа заплыла, то руки под­нять не может... Полюбилась мне эта Нюрка до ужасти. Организовал я ей «провожатых», и выследили брошенную углежогом землянку. Однажды ночью Нюрка исчезла из деревни. Родители, знавшие кое о чем, не беспокоились, бывали лесные ночевки и раньше, а барышня, очутившись в моем «палаццо», расплакалась и разоткровенничалась. Открылась тайна землянки. Выяснилось, что старый воз­любленный, обосновавшийся на лесной полянке, требо­вал от подружки организовать убийство и ограбление почтаря, ночевавшего во время наездов в Тупицыно, в до­ме Нюркиного папаши. Нюрка должна была «вызнать», когда у почтаря будет с собой более или менее крупная сумма денег, и сообщить возлюбленному. Роль наводчика Нюрке не нравилась. Нюрка отказалась. Рутковский сказал, что он скрывается «от растраты», и Нюрка требова­ла, чтобы дружок вышел из добровольного заключения, «объявился» и, отбыв срок наказания, женился на ней. Такая «программа максимум» отнюдь не входила в расче­ты мерзавца, и Рутковский начал сожительницу лупце­вать... Ну, если женщину, даже любящую, начинают бить чуть не ежедневно, она превращается в тигрицу...

— Скажи, Виктор Павлыч... Это правда, что твои братья расстреляны колчаковцами? — спросил я после паузы.— Ты ведь никому об этом не рассказывал.

— Правда... Но это к делу совершенно не относится...

— Нет, относится... Откуда Рутковский мог знать об этом? Вспомни-ка его слова у землянки...

— Черт возьми! А ведь правда! Откуда он мог знать?

— Твоя фамилия — настоящая?

— Самая распрадедовская.

— Кто подослал Рутковского к партизанам под видом Никодимова?

— Драницын. Он рассказал об этом подробно.

— А до этой провокаторской засылки кем Рутковский был в контрразведке?

— Сперва комендантом, потом, кажется, следователем...

— Не думаешь ли ты, что знакомство Рутковского с твоей фамилией более раннего происхождения, чем в Святском?

— Думаю, Гоша! Думаю! Сейчас — думаю! — вскочил со стула Дьяконов.— Верно, друг! Очень и очень возможно!

Помолчав, Дьяконов сказал угрюмо:

— Одного не могу понять... Что заставило его симу­лировать самоубийство? Почему он принял это решение? Импульс этот самый, черт его побери, мне нужен!.. По­нимаешь? Все ломаю голову и не могу понять — где я промахнулся?.. Ничего другого здесь не могло быть — только мой промах...

— Нет, Павлыч,— ответил я,— нет. Тут другое...

— А что же?

— Штабс-капитан Лихолетов... Вот кто заставил на­шего волка принять холодную ванну. Совсем забыл ты про эту интереснейшую фигуру, а в ней вся суть! Мне лично этот вопрос представляется так: Лихолетов, встретясь с Рутковским, стал шантажировать дружка, угро­жал выдать... Объектом могли быть не только деньги, а выдача документов, устройство на работу, да мало ли что... Ведь Никодимов, как-никак,— член РИКа. У него в руках все дела, штампы, печати. Понимаешь?.. На этой почве Рутковский и пришиб бывшего соратника, а затем решил исчезнуть с наших горизонтов... Вот тебе и «импульс».