По общему мнению, самой значительной, самой тяжелой и героической оказалась для Арсеньева экспедиция 1908 — 1910 годов. Она как бы суммировала все его прежние достижения и окончательно утвердила Арсеньева в «правах путешественника».

1908 год был для Дальнего Востока особенным. В этом году исполнялось пятьдесят лет со времени официального присоединения Приамурского края к России. Юбилей, как рассказывал один из участников арсеньевской экспедиции И. А. Дзюль, во всех дальневосточных городах праздновали как могли: пили шампанское, говорили речи, устраивали гулянья, заложили памятник казаку Дежневу в Хабаровске, а Географическое общество на своем собрании решило организовать экспедицию к берегам Тихого океана «для нахождения сухопутного пути из г. Хабаровска в Императорскую гавань и для сбора материалов по географии, ботанике, геологии и зоологии». Не обладая для этого достаточными средствами, Общество просило своих членов участвовать в экспедиции безвозмездно. Желающих нашлось немного. «Начальство принял на себя, — пишет Дзюль, — член отдела Владимир Клавдиевич Арсеньев, штабс-капитан 23 полка, зарекомендовавший себя в неоднократных путешествиях по Уссурийскому краю как энергичный путешественник и образованный человек. Если бы экспедиция Географического отдела по каким-либо причинам и не состоялась, Арсеньеву все равно пришлось бы пройти все те места, так как Главный штаб Приамурского округа решил послать его для исследования местности; таким образом обо экспедиции соединились вместе под начальством одного лица...»

Экспедиции, которую назвали «Юбилейной», предстояло работать на севере Уссурийского края, в местах диких, безлюдных, с суровым и коварным климатом, и, принимая на себя обязанности руководителя, Арсеньев в докладе Географическому обществу 10 марта 1908 года говорил: «Ввиду крайней трудности и исключительных условий путешествий по Уссурийскому краю (особенно летом), считаю своим нравственным долгом поставить в известность тех лиц, которые пойдут со мной, что может ожидать их в дороге.

1. Необходимость при всех перевалах через хребет Сихотэ-Алинь в течение 14 и более дней нести одежду и припасы на себе лично.

2. Наводнения и, как результаты их, опасности от потопления лодок и связанных с этим голодовок.

3. Возможность заблудиться и опять-таки возможность голодовки.

4. Почти невыносимый гнус, единственное средство от которого — терпение.

5. Возможность заболевания ревматизмом, кто ему подвержен.

6. Опасность при переправах вброд через реки.

7. Необходимость зимой самому тащить нарты.

8. Опасность от снежных заносов — надо уметь ходить на лыжах.

9. Встреча с дикими зверями и бродягами.

10. Суровая пища, и иногда сухари и самодельные лепешки.

11. Черная и тяжелая работа, ожидающая всех участников экспедиции.

12. Какие бы на пути ни встретились препятствия, возвращения назад не будет: есть только один путь — к Императорской гавани и далее согласно намеченным маршрутам».

Успех путешествия во многом зависел от крепости «экспедиционного организма», и, напоминая об этом в своем докладе, ссылаясь на Пржевальского, Арсеньев просил у Географического общества права самому искать себе спутников, как он это делал и раньше. Отбирая стрелков, он обычно наводил справки у ротных командиров и «исключал жителей городов и занимавшихся торговлей», обращал внимание на то, чтобы каждый умел плавать, знал какое-нибудь ремесло, особенно ценил охотников и рыболовов.

Но кроме стрелков в экспедицию всегда просились романтически настроенные «господа», в представлении которых при слове «экспедиция» рисовались караваны, палатки, костры, хороший обед и отличная погода. Они забывали про множество лишений, каким «постоянно подвергается всякий путешественник, как только он минует селения и углубится в лесную пустыню». В решительный момент такие «господа» либо вовсе не являлись на сборный пункт, либо покидали отряд при первых же трудностях. Помня об этом, Арсеньев старался на этот раз оградить экспедицию от случайных людей, хотя это ему так до конца и не удалось.

Вместе с военной командой из двенадцати человек и штабс-капитаном Николаевым, помощником Арсеньева по хозяйственной части, в экспедицию были зачислены ботаник Десулави, путешествовавший с Арсеньевым в 1907 году, геолог С. Ф. Гусев и Дзюль, охотник, сотрудник петербургского журнала «Наша охота», где он уже в 1910 году опубликовал свои заметки об этой экспедиции.

В этих заметках о своих спутниках Дзюль отзывался так:

«Начальник экспедиции Владимир Клавдиевич Арсеньев, редкий по трудолюбию в наше время человек, великолепно знающий тайгу... добыл много ценного научного материала. С таким хорошим человеком, до страсти любящим свое дело, нашему брату охотнику приятно побеседовать, поговорить, а еще лучше побывать вместе в тайге, подальше от всяких житейских условностей. Он обладает удивительной выносливостью и способен по целым дням, по целым неделям, несмотря на погоду, без передышки, работать в тайге при самых неблагоприятных условиях.

Нума Августович Десулави — серьезный работник, превосходно знающий ботанику и не первый год работающий на пользу любимой им науки. Обладая большой научной эрудицией, Нума Августович был нашим ментором, разбирал наши несогласия во взглядах на вещи, на природу. Пожилой годами, но молодой душой, тихий, с установившимися убеждениями, спокойный, без притязаний на комфорт, Нума Августович был приятнейшим спутником и собеседником.

Третий — Степан Федорович Гусев — был совершенно противоположный двум первым субъект, попавший в такой далекий и трудный путь, вероятно, по недоразумению. Будучи невероятно близоруким, он через свои дымчатые очки не видел под ногами тропу, дерево принимал за скалу, а скалу за дерево, что неоднократно вызывало веселый смех нашего отряда. Взрослое дитя большого города, Степан Федорович был беспомощен в тайге, как малый ребенок. Самым высшим наслаждением было для него сидеть, курить и... молчать. Он способен был, если к нему никто не обращался с вопросом, молчать, должно быть, целую неделю, не интересуясь ни природой, ни предстоящим путем. Не приспособленному к походной жизни, не охотнику, ему, очевидно, было ужасно тяжело в нашем отряде, но переносил он все невзгоды стоически».

Почему Арсеньев взял с собой в тайгу такого незадачливого человека, как Гусев, трудно сказать. Во всяком случае, «наш Паганелли», как называл Гусева Дзюль, доставил спутникам немало хлопот, тем более что испытания на долю экспедиции выпали на этот раз чрезвычайные.

К великому несчастью, Дерсу Узала в этом походе уже не мог участвовать — его не было в живых.

Отправляясь в «Юбилейную» экспедицию, Арсеньев договорился с хабаровской газетой «Приамурье» о том, что с дороги он будет присылать в редакцию «путевые письма», в которых по горячим следам будет рассказывать о своем путешествии. Первое такое письмо было напечатано в июне 1908 года, и затем письма-очерки помещались в «Приамурье» с перерывами вплоть до февраля 1912 года. Собранные вместе и опубликованные Азадовским полвека спустя, эти путевые письма почти равноценны полевым дневникам Арсеньева по свежести впечатлений и одновременно представляют собой один из первых его литературных опытов, прямо адресованных читателю.

В таежных письмах 1908 года Арсеньев ведет последовательный рассказ о первом этапе своего путешествия, начиная с 24 июня, когда экспедиция отправилась на пароходе из Хабаровска вниз по Амуру и на следующий день высадилась в селе Троицком, откуда ей предстоял путь через Сихотэ-Алинь к морю.

На лодках, приготовленных гольдами, экспедиция стала подниматься по реке Анюй, и уже первые дни показали, насколько рискованным был избранный маршрут. За трое суток удалось преодолеть всего тридцать пять верст. Стремительное течение, множество рукавов и проток, заваленных буреломом, невозможность идти на веслах, а лишь отталкиваясь шестами, начавшиеся вскоре проливные дожди — все это сразу же потребовало от участников экспедиции немалого напряжения сил.

Пренебрегая ненастьем, экспедиция двигалась по Анюю. Вода ежедневно прибывала, река выходила из берегов, и орочи категорически отказывались сопровождать отряд. Просидев пять дней в фанзе Тахсале, Арсеньев решил попытать счастья и — несмотря на предостережения орочей — плыть дальше. Но быстро раскаялся в своем намерении. «Первые две версты все шло хорошо, — рассказывал он в письме, напечатанном в «Приамурье» 21 августа, — но на одном из поворотов лодку прибило течением к бурелому, а люди не могли справиться с напором воды. Вода сразу поднялась выше борта лодки и в одно мгновение затопила ее и перевернула. К счастью, вблизи была отмель... Среди разной мелочи погибло четыре ружья. Сухари, чумиза подмокли, а мука превратилась в тесто, которое мы и съели на первых же днях после крушения. Долго еще мы возились, стоя по пояс в воде... А дождь лил ручьями не переставая, вода все прибывала и прибывала, люди промокли до костей... Не выходя из воды, мы выпили по глотку спирта, сложили мокрое имущество в лодку и быстро поплыли вниз по течению обратно к фанзе Тахсале».

Подобные происшествия случались с экспедицией постоянно, и все-таки отряд неуклонно продолжал свой путь, все дальше и дальше углубляясь в «мертвую лесную пустыню».

«Я считаю, — записал Арсеньев 17 июля, — что третью часть пути мы уже прошли. До сих пор были цветочки — ягодки еще впереди, ибо окончена легчайшая часть пути, теперь только начнутся трудности и лишения».

21 июля Арсеньев отпустил орочей, бросил лодки, и отряд пешком, с котомками за плечами двинулся к Сихотэ-Алинскому хребту, рассчитывая к середине августа добраться к морю.

К этому моменту участники экспедиции (Десулави покинул ее 6 июля) были уже достаточно измучены дождями и наводнениями, переходами через речные пороги и гнусом. К тому же природа становилась все угрюмее: почти не встречались звери, лесам, казалось, не было конца-краю. «Одно журчанье воды в горном ручье да шелест и свист ветра в пихтах и ельнике, однообразные и постоянные, — писал Арсеньев, — усугубляют мертвящую тишину лесной пустыни. Удивительную тоску нагоняют эти безжизненные леса. Невольно спешишь, торопишься поскорее пройти их».

О тех же чувствах рассказывал в своих заметках и Дзюль: «На реке, а также в горах, — писал он, — днем и ночью стоит невозмутимая тишина, лишь неумолчный шум реки, слышимый за несколько верст, да изредка резкий крик кедровки напоминают путнику, что он в тайге, далеко от живых людей, а не в каком-то мертвом заколдованном царстве. В таежных ландшафтах вы не ищите той красоты, какую мы привыкли наблюдать на картинах; вы не встретите чарующей прелести какой-нибудь горы, речки, нет в ней искры божьей, — вы увидите суровые горные кряжи, покрытые угрюмым хвойным лесом, раскинувшимся на беспредельное пространство. Дикая красота. Не красота милосердного бога, а красота мрачного дьявола! После долгого пребывания в лесу он накладывает на вашу психику особый отпечаток, он вас тяготит...»

Все же это были пока действительно цветочки по сравнению с тем, что ожидало экспедицию вскоре.

Согласно предварительному плану штабс-капитан Николаев, направляясь со стороны моря, должен был устроить где-то в этом районе продовольственную базу, так как основной отряд мог унести с собой немного съестных припасов, а рассчитывать на охоту не очень-то приходилось. Однако Николаев с Арсеньевым в назначенный срок не встретились.

«Следующие дни нашего путешествия таковы, — сообщал Арсеньев в очередном письме в редакцию «Приамурья», — что едва ли кто из участников его когда-нибудь забудет. Как ужасный кошмар встают страшные картины одна за другой. Лучше будет, если вместо такого «покойного» изложения последующих событий я целиком возьму записи из своего путевого дневника и передам их читателям в том виде, в каком они были сделаны мной тогда же и там же, на месте».

Дневниковые записи с 3 по 25 августа 1908 года представляют собой потрясающий по своему драматизму человеческий документ.

4 августа за день отряд прошел горами вдоль реки, названия которой они еще не знали, лишь полторы версты: «Все выбивались из сил и отдыхали через каждые 5 — 10 шагов... Масла у нас уже нет давно... — записывал Арсеньев в дневнике. — Соли тоже остается мало. Приказано расходовать ее очень бережно и каждый раз пищу недосаливать».

6 августа идти горами не было уже никакой возможности, решили долбить лодки и в них спускаться вниз по течению. «Где и как мы идем, на какую реку вышли? Вот вопросы, сильно нас интересующие, — записывал Арсеньев. — Вечером сварили остатки гороху — получился жиденький гороховый суп с грибами».

7 августа Арсеньев стал готовиться к самому худшему, не теряя при этом самообладания: «Неизвестность будущего, — писал он, трезво оценивая обстановку, — сомнения в верности пути, по которому мы идем, так как, быть может, орочи указали нам дорогу не там, где следует, а также видимый недостаток съестных припасов, которые мы могли снести на своих плечах, дают мне право сделать допуск мысли, что мы, быть может, и не доберемся до людей и жилья, раньше застигнет нас голодовка, силы быстро иссякнут и... Кто знает будущее???!! На всякий случай я решил разобрать, перенумеровать свои съемки и вообще привести в порядок и систему все свои работы, чтобы потом (мало ли что случится) кто-нибудь другой и без моей помощи мог бы в них разобраться. Я сильно сомневаюсь, чтобы мы скоро встретили людей».

В последующие дни Арсеньев стал замечать у своих спутников повышенную нервозность, сменяемую полным равнодушием. День ото дня таяли силы, мучила неизвестность, лодки пришлось окончательно бросить, последнюю горсть чумизы держали в запасе для больных вместо чая. Каждый, кажется, полностью ушел в себя, и лишь Арсеньев сохранял ясную голову и не падал духом.

Дзюль рассказывал: «Дни и числа мы давно потеряли, знал их только Владимир Клавдиевич, ведший метеорологический дневник. Записки на ум не шли, старались избегать всякого лишнего движения, самой пустяшной работы... Между собой, на словах, мы были очень любезны, а в глазах у каждого сверкал недобрый огонек и злоба. Для меня было очень тяжело переносить такое настроение, я чувствовал, что я озлоблен на всех и на все, поэтому угрюмо молчал».

Вопреки всему Арсеньев продолжал работать и не оставлял ни на день своего дневника.

14 августа он записывал: «Мы ужасно страдаем от мошкары. У людей в ушах появились сплошные раны, на лице — экзема... Все идут апатично, голодные, усталые и обессиленные. Часа в четыре дня мы попали в чрезвычайно топкое и зыбучее болото: с трудом мы перешли его, более чем по пояс в воде. Перед сумерками еще одна собака (моя любимая Альпа) идти отказалась. Боясь, что она, подобно Джеку, зря погибнет, я велел донести ее до бивака. Уже стемнело, когда мы остановились. Тотчас же Альпа была пристрелена и разделена на части. Тогда ее сварили и ею накормили других собак в целях сохранения их на будущее. Сердце, печень и легкое ели люди... Собачину приказано беречь и есть понемногу, чтобы ее хватило подольше».

Вряд ли нужно комментировать эти записи, эту искреннюю человеческую исповедь!

15 августа: «Утром поели немного собачины и двинулись дальше. Скоро мы попали в болото и в бурелом. Весь отряд разбился на части. Тучи мошкары сопровождали людей, не давали дышать, лезли в рот и попадали в горло. Все нервничали. Что, если мы не туда попали; что будет с нами, если мы съедим всех собак, а к морю еще не выйдем? В полдень опять варили немного мяса. Я начинаю бояться появления цинги или голодного тифа. Страшно страдаем от отсутствия соли. Перед вечером три человека наткнулись на медведя, ранили его, но обессиленные люди и собаки не могли догнать его, и зверь ушел за реку. Ночевали кто где попало. Сегодня на привалах (которые были очень часты) люди не садились отдыхать, а прямо, как подкошенные, падали с ног в траву и лежали, закрыв лицо руками. Вечером съели по маленькому кусочку собачьего мяса и легли спать. Ночью шел дождь и не давал сомкнуть глаз. Шелест падающего дождя и шум воды в реке били по нервам. Собаки хватит на 1½ — 2 суток. Придется бить вторую. Положение становится отчаянным».

19 августа: «Вид больных, их стоны просто надрывают душу. Что делать? Больные идти не могут — нести их нельзя (мы сами едва волочим ноги); бросить их в тайге — эта мысль ни у кого в голове не имеет места, это было бы предательством, убийством, подлостью. Остаться с ними — значит всех подвергнуть верной гибели! У людей замечается упадок духа, сомнения, опасения за жизнь! Я, как могу, успокаиваю и подбадриваю людей: «Ничего! Пока есть рыба и собаки, мы не умрем с голоду». Хорошо, не умрем, — но далеко ли мы уйдем? Спутник голода — тиф раньше подкосит ноги... Каждый ушел в свои мысли — все унылы: кто лежит, кто сидя склонил голову на колени и безучастно, апатично смотрит на реку. Неужели помощи не будет? Чем все это кончится? Одна надежда на бога!»

23 августа: «Все встали разбитые. Это не люди, а тени их. Все нервничают и придираются друг к другу из-за всякого пустяка. Все нервно-душевнобольные. Рыба опротивела. Я побежал на охоту и убил три белки и три ронжи. Дзюль собирал зеленые ягоды «кишмиша». Ягоды эти дали немного кислоты. Черемухи больше нет — она осыпалась. Вместо чая пьем горячую воду. Насколько позволяют силы, долбим лодку... Последняя наша надежда, единственное спасение — это лодка. Надо убить еще одну собаку. Надежда на встречных орочей тоже исчезла, очевидно они боятся нас, избегают, прячутся. Чем все это кончится?..»

Наконец, 25 августа, когда никто не спал всю ночь, «все страдали животами» и «невыносимая тоска легла на душу», на биваке услышали выстрелы — это штабс-капитан Николаев со встречным отрядом и орочами торопился на помощь.

«Велика была радость, — пишет Арсеньев. — Маленький глоток спирта подкрепил наши совершенно упавшие силы. Тотчас же сварили кофе. Чашка его с молоком и с сахаром, две-три ложки вареного рису, кусочек белого хлеба подняли на ноги и ослабевших».

Но на самого Арсеньева подоспевшая помощь произвела совершенно противоположное действие.

«Как только я увидел, что мы спасены, — пишет он, — я сразу почувствовал полнейший упадок сил. Я не мог стоять на ногах и лег на землю. Тут только я почувствовал себя измученным и обессиленным, тут только почувствовал, что устал и что дальше идти не в состоянии».

Через три дня экспедиция была на берегу моря...

Казалось бы, тяжелейшая голодовка вышибет Арсеньева из седла и поставит дальнейшее путешествие под вопрос, однако, проболев три недели, отправив домой Гусева (который чуть было не потерял рассудок), Дзюля и двух солдат, Арсеньев снова тронулся в дорогу и продолжал посылать в редакцию «Приамурья» свои письма, где его рассказ доведен до середины октября 1908 года.

Писание путевых писем даже в тяжелейших условиях входило у Арсеньева в правило. Он относился к ним со всей серьезностью, и как всякую другую, и эту работу не мог себе позволить выполнять спустя рукава.

Сознавая важность своей журналистской миссии, Арсеньев извинялся перед читателями хабаровской газеты и предупреждал, что его письма — это «только заметки, обрывки из дневника, написанные наскоро, без всякой обработки и притом только во время дневок». Писать ежедневно во время пути не было никакой возможности: «К вечеру так уходишься, что еле доберешься до палатки, и к 9 часам становишься совершенно бессильным к какой бы то ни было работе, а завтра опять надо вставать рано, часов в 5 утра, а то и того раньше. Где же тут еще заниматься литературой». В путевых письмах «я сам, — признавался Арсеньев, — вижу недостатки: нет связности, перескакиваю с одного пункта на другой, на одних вопросах останавливаюсь подробнее, на других короче. Что же сделать? Приходится выполнять то, что возможно, а не то, что желаешь сделать. По окончании экспедиции, когда вернусь в Хабаровск, я с удовольствием буду продолжать свои статьи, только более полные, более подробные, чем настоящие коротенькие заметки».

Это знаменательное признание.

Будущая литературная работа — путевые письма лишь самый ранний ее этап — начинает восприниматься Арсеньевым как дополнительная жизненная цель. Отныне он будет стремиться к ней с той же настойчивостью, с какой в свое время стремился в тайгу, в путешествия.

Во что выльется эта литературная работа, он пока смутно себе представляет, помышляя только о «более полных, более подробных» статьях, хотя важная веха поставлена и отказаться от «занятий литературой» он уже не сможет никогда.

После голодовки «Юбилейная» экспедиция продолжалась еще полтора года, хребет Сихотэ-Алинь был преодолен Арсеньевым в эту экспедицию семь раз.

Как уже сказано, путевые письма доводят рассказ о ней до октября 1908 года, в неоконченной книге «В горах Сихотэ-Алиня» описание прерывается апрелем 1909 года, о последнем же этапе экспедиции сведений имеется совсем немного.

В недавно опубликованном письме к известному гидрографу генералу М. Е. Жданко от 4 июня 1909 года Арсеньев рассказывал, что весной этого года его путь от Амура через Сихотэ-Алинь к морю был «сравнительно легким», на этот раз «внимательные орочи продвинули... продовольствие к самому перевалу» и никаких чрезвычайных происшествий с отрядом не случилось. «Теперь я иду, — писал Арсеньев в этом письме, — к Де-Кастри, а оттуда на Мариинск, потом по реке Яи, через перевал на Тумнин, с Тумнина на... Амур и в Хабаровск. Этим я закончу свою странническую жизнь в Уссурийском крае и поеду в Петербург. Думаю года два поработать над систематизацией собранного мною материала и впервые издать описание всего виденного в научно-литературном духе. Это будет мой первый опыт. В будущем, если мне не удастся попасть в новую самостоятельную экспедицию к Берингову морю, на Чукотский полуостров или к Ледовитому океану на побережье Сибири, я думаю войти в сношение с Козловым или с С. Гедином и уйти с ним в Центральную Азию. Таков мой план. Не знаю, в какую форму выльется все это».

О заключительном этапе путешествия 1908 — 1910 годов известно: к концу 1909 года Арсеньев продолжал путь всего лишь с двумя стрелками — Ильей Рожковым и Павлом Ноздриным; зима стояла снежная и суровая, семьдесят шесть дней они шли на лыжах и тащили нарты с коллекциями, не встретив ни единого человека; морозы приближались к сорока градусам, ветхая палатка расползалась по швам, обувь окончательно изорвалась, ее чинили полами полушубков; собаки, взятые по две в нарту, погибли от голода, продовольствие кончилось, четыре дня ели юколу, потом шестеро суток питались убитой выдрой, потом, как писал впоследствии Арсеньев, застрелили «молодую рысь: и лапы и внутренности ее — все было съедено. 31 декабря ничего уже не ели. В довершение несчастья ночевали без дров. Эту праздничную ночь провели мучительно тоскливо. На другой день, 1 января 1910 г., нашли первых людей. Это были орочи. Велика была радость! Это был настоящий праздник!»