Из Владивостока Арсеньев переехал жить в Хабаровск.

С этим переездом в его жизни открывается, пожалуй, самая яркая страница: именно отсюда он в скором времени предпринял свои первые длительные экспедиции в Сихотэ-Алинь.

Экспедиции 1906 — 1910 годов — узловой момент в жизни Арсеньева и в его творческой судьбе. Они поглощают его целиком и как бы отодвигают на задний план остальные события его «эмпирической биографии» этого периода, вернее, другие события — вплоть до семейной жизни — приобретают значимость в его глазах лишь постольку, поскольку они касаются экспедиционных дел.

Таковы обстоятельства и таково веление арсеньевского характера, который в эту пору раскрылся с достаточной полнотой.

22 мая 1906 года командующий войсками Приамурского военного округа генерал-губернатор Унтербергер отдал приказ за № 404, где говорилось: «В течение всего лета и осени для исследования хребта Сихотэ-Алинь и береговой полосы от залива св. Ольги на север, насколько позволит время, а также верховьев реки Уссури... назначаю экспедицию. Начальником и руководителем экспедиции назначаю прикомандированного к штабу Приамурского военного округа 29-го Восточно-Сибирского стрелкового полка штабс-капитана Арсеньева и в помощь ему: того же полка подпоручика Гранатмана, Уссурийского казачьего дивизиона хорунжего Анофриева, прикомандированного к штабу округа инженерных войск подпрапорщика Мерзлякова. Кроме того, в состав экспедиции назначить от 24-го Восточно-Сибирского стрелкового полка пять нижних чинов, от 29-го Восточно-Сибирского стрелкового полка семь нижних чинов и от Уссурийского казачьего дивизиона четырех казаков. В силу исключительных условий дисциплинарная власть начальника экспедиции увеличивается до прав батальонного командира. Всех означенных офицеров и нижних чинов полагать в означенной командировке с 15 мая сего года».

Получив этот приказ — как бы в награду за свою долголетнюю настойчивость, — Арсеньев 16 мая отбыл из Хабаровска на станцию Шмаковка, откуда его отряду предстояло начать многомесячный маршрут.

Помимо отобранных самим Арсеньевым стрелков и казаков, преимущественно сибиряков, людей «немного угрюмых и малообщительных, но зато с детства привыкших переносить всякие невзгоды», и помимо лиц, названных в приказе, в экспедиции находились начальник штаба округа генерал-лейтенант Рутковский и Пальчевский «в качестве флориста». Однако Рутковский пробыл в экспедиции совсем недолго. Пальчевский большей частью занимался ботаническими коллекциями около залива св. Ольги, и Арсеньев был полностью предоставлен самому себе.

Военная по своей организации и профилю, экспедиция налагала на ее руководителя много официальных обязанностей: от ежедневных распоряжений по лагерю и забот хозяйственных до выполнения обширной программы, разработанной штабом округа. Первым пунктом этой программы значилась топографическая маршрутная съемка, ее вели Мерзляков, Гранатман, Арсеньев — он больше всех. Попутно предусматривался сбор сведений о возможных позициях на случай войны, о дорогах и тропах, о разливе рек, о народонаселении посещаемых районов, о разбойниках-хунхузах, о настроениях местных жителей, а также проводилось обследование края в «колонизационном отношении».

В связи с этим Арсеньев делал такие, например, заметки: «Вопрос колонизационный в этой местности решен уже давно в окончательно определенном смысле. Местность эта может быть пригодна исключительно только для вырубки леса на дрова». Или: «В колонизационном отношении долина этой речки не может быть годна к заселению вследствие своей узкости, разлива ручья, болотистых берегов».

Подобные наблюдения велись ежедневно, требуя от Арсеньева терпения, кропотливого труда, острого взгляда, способности на ходу анализировать обстановку.

К концу экспедиции Арсеньев все чаще и чаще не успевал отвечать на «вопросные пункты» программы и за это сетовал на себя. «Предполагал пробыть до полудня, но работы затянулись, — записывал он в путевом дневнике 13 сентября, — и пришлось остаться дольше, то есть продневать и проночевать. Целый день я занимался, вычерчивал старые планы, писал служебные бумаги, письма и донесения, догонял пропущенные числа в рабочей тетради и настоящем дневнике». Не однажды он заканчивал запись очередного дня словами о том, что задержался «за работой задолго за полночь» или «лег спать около полуночи, утомленный дневным переходом, съемкой и работой».

Однако роль начальника экспедиции, возведенного в чин батальонного командира, не сводилась к выполнению одних лишь служебных предписаний. Вместе с целью военно-стратегической экспедиция преследовала цели общегеографические и естественно-исторические, в чем было крайне заинтересовано Географическое общество. Как ни тяготили Арсеньева походные хлопоты и специальные задания, в душе он всегда оставался натуралистом и, попав в родную стихию, на протяжении всего пути по Сихотэ-Алиню с наслаждением читал, как говорится, природу с листа.

Описания горных цепей и долин, перевалов и ущелий, пещер и утесов, мхов и трав, деревьев и цветов, зверей и бабочек, коралловых отложений и морских водорослей, туманов и ветров, археологических находок и местных аборигенов, — все эти описания таежного мира составляют обширное содержание дневников Арсеньева, которые он вел в экспедиции 1906 года.

Таково было непременное условие экспедиционного статута — ведение дневников.

Методически, день за днем Арсеньев записывал в дневниках все, что видел и слышал, и уклоняться от этого занятия попросту не мог, рискуя нарушить приказ.

Три дневниковые тетради 1906 года — из немногих сохранившихся доныне — довольно пестры по собранному в них материалу. Путевые записи прерываются здесь различными справками, чертежами, экономическими выкладками, «наблюдения над периодическими явлениями природы» соседствуют со всевозможными научными сведениями, поступавшими в дневник, что называется, из первых рук.

Когда теперь перелистываешь эти толстые с клеенчатыми корочками тетради,[2] когда вглядываешься в четкий, разборчивый почерк и рассматриваешь многочисленные рисунки, профили, ландшафтные схемы, аккуратно выполненные в цвете, чувствуешь себя очевидцем сосредоточенного поиска, однообразного, казалось бы, в своей будничности, и понимаешь, что человек, способный систематически вести такие дневники, наверняка обладал недюжинной волей.

Содержание дневников Арсеньева и в 1906 году и затем диктовалось прежде всего конкретными заданиями и маршрутами. Наряду с путевыми, он вел дневники, условно говоря, тематические, где речь шла об археологии края, о геологической его картине, обо всем, что касалось этнографии местных народностей.

Такие дневники представляют собой уникальную кладовую научной информации. Но этим, как правило, дело не ограничивалось. Вместе с характеристиками тигра или пятнистого оленя, обмерами встретившегося по дороге пробкового бархата или кедра, рядом с метеорологическими данными, цифрами и статистическими подсчетами мы находим на страницах дневников Арсеньева 1906 года и нечто такое, что никак не предусмотрено официальными инструкциями и даже интересами научными.

Жизнь в тайге потребовала от Арсеньева душевных затрат, которые вовсе не были обязательны для педантичного офицера, занятого топографическими наблюдениями. И его дневники, помимо всего прочего, стали первоначальной формой его духовного самовыражения, причем самовыражения непосредственного, не скорректированного дистанцией времени. Их можно считать хроникой его мыслей и переживаний, фиксировавшихся изо дня в день, и хроника эта, при всей пестроте бытовых заметок, натурных и портретных зарисовок, складывается в единый сюжет взаимоотношений носителя городской цивилизации с первозданной уссурийской тайгой и ее обитателями.

Арсеньев, как мы помним, был профессиональным охотником. Без охоты немыслима ни одна таежная экспедиция. Естественно, что и в дневниках 1906 года он, охотясь почти ежедневно, много размышлял по этому поводу. Арсеньев прекрасно понимал необходимость охотничьего промысла в условиях тайги и в то же время усматривал здесь острую моральную проблему. Это была прежде всего проблема личного поведения, больной вопрос, от которого никуда не уйти.

Характерна в этом плане дневниковая запись от 30 сентября, где Арсеньев по свежим впечатлениям рассказывал о том, как в низовьях реки он наткнулся на стадо диких коз, убил одну козу, спущенная с поводка собака бросилась «трепать, давить умирающее животное», коза «издала два предсмертных крика и, раскрыв широко рот, испустила последний дух»... И тут Арсеньев, не в силах сдержать своих чувств, восклицает: «Боже мой! Какой эгоист человек! Какое он хищное животное! Как бы процветала фауна и флора, если бы человека не было! И он еще осмеливается называть себя царем земли, царем природы. Нет, он бич земли! Это самый ужасный хищник, беспощадный, свирепый, ужасный. Чем чаще мне приходится бить красного зверя, тем все более и более я убеждаюсь, что рано или поздно я брошу этот род охоты».

Арсеньев искренне переживает случившееся. Насчет того, что «эгоизм человека» по отношению к природе заслуживает решительного осуждения, — двух мнений быть не может. Но необходимо, как бы это ни было трудно, умерять и обуздывать еще и собственный эгоизм — из соображений высшей справедливости.

Тут же следом Арсеньев пишет в дневнике: «Я воспретил дальнейшую охоту, так как мяса было более чем вдоволь». И на следующий день снова: «Я останавливал людей от бесцельного избиения животных».

Такой уже в 1906 году была для него норма поведения, та норма, которой извечно придерживались аборигены уссурийской тайги.

Охота превращается в жестокое, бессмысленное убийство, когда азарт, корысть или глупость берут в людях верх над совестью и разумом. В этом случае человеку нет никакого оправдания. Если же такая охота становится постоянной и приобретает откровенно хищнический характер, она заслуживает сурового наказания. В сентябре Арсеньев обнаружил как-то две лудсвы, две ловушки, каждая «в 20 — 25 верст при 10 ямах на версту». «Невольно поражаешься, — записывал он в дневнике, — количеством зверей, которые уничтожаются без времени, необходимости и сроков этими ловушками... Вид лудсвы возмутителен. Еще более убеждает меня в необходимости карательных экспедиций...» Такая «охота» была, конечно, варварством, на которое способны только чужие, пришлые добытчики, для кого Уссурийский край никогда не был родным, а служил лишь местом наживы.

Однако Арсеньеву довелось наблюдать и другое. Около Поста св. Ольги, как рассказывал он в дневнике от 9 июля, есть село Пермское, образовавшееся из первых русских переселенцев. «Крестьяне этого села — народ трезвый и разумный. К охоте они относятся весьма серьезно и, что интереснее всего, особенно заботятся о сохранении зверя и вообще об охране дичи». Факт совершенно замечательный, потому что крестьяне эти, «буквально оторванные от России и культурной цивилизации в течение 50 лет, сами дошли до сознания о введении если не законов, то хотя бы своих временных правил о рациональном ведении охотничьего хозяйства. И это в Сибири, где законов на охоту нет, и это в государстве, которое до сих пор не ввело такой всем ясной, простой, прямой, разумной меры, и это в краю, где два Охотничьих общества процветают на своей личной эгоистической почве».

Пермские крестьяне миром постановили не бить молодняк, не тревожить зверя во время гона, решили устроить заказник, для чего сами определили его условные границы. Но чужие охотились в заказнике беспрепятственно. Крестьяне «произвели несколько арестов и подали жалобу на обидчиков», в ответ же от полицейской администрации последовало «прямо-таки дивное» распоряжение: «Так как заказник, устроенный крестьянами, находится не на своей земле, а на казенной, и притом он не есть утвержденный законный, то заказника там нет, о чем извещаются все окрестные жители, и бить оленей там вправе каждый прохожий сколько угодно».

Арсеньев всячески приветствовал практицизм и дальновидность пермских крестьян. В их отношении к природе чувствовалась не только хозяйская сметка, по и та естественность, какая дается лишь многолетним таежным опытом. Жизнь в тайге рождает свои нравственные устои, которых придерживаются ее коренные жители. Именно эти нравственные устои интересовали Арсеньева, и даже если пермских крестьян он несколько идеализировал, в чем его впоследствии иногда упрекали, то его собственная позиция понятна и ясна.

Не только пермские крестьяне, а прежде всего исконное местное население — гольды, орочи, тазы, — их нравы, мировоззрение, быт и образ жизни привлекли внимание Арсеньева уже в первых его путешествиях, стали предметом его методичного изучения и своего рода нравственным ориентиром. В дневниках 1906 года, где этнографические наблюдения занимают существенное место, наряду с мотивом бережного, хозяйского отношения к уссурийской тайге, столь же определенно звучит мотив гуманного отношения к дальневосточным аборигенам, к их верованиям и традициям.

Оставляя эту тему для специального разговора, отмстим пока лишь один факт, содержащийся в путевом дневнике 1906 года, факт, значение которого и в жизни Арсеньева, и в его занятиях этнографией, и, наконец, в его творчестве трудно переоценить.

Имеется в виду дневниковая запись от 3 августа, где говорится следующее: «Вечером, когда мы сидели у костра, пришли мои два охотника и доложили, что из-за перевала с Ли Фудзина пришел охотник-гольд, который был там, где наши два охотника, и сообщил, что там все благополучно. Этот гольд обещал прийти на наш бивак. Уже поздно вечером, когда было уже часов около 9 вечера, пришел этот гольд. «Здравствуйте», — сказал кто-то сзади. Я обернулся. У нашего огня стоял пожилой человек невысокого роста, приземистый, с выпуклой грудью, несколько кривоногий. Лицо его, плоское, было покрыто загаром, а складки у глаз, на лбу и щеках красноречиво говорили, что ему лет около 50-ти. Небольшие каштанового цвета редкие усы, редкая в несколько волосков борода, выдающиеся скулы у глаз изобличали в нем гольда. Он опустил ружье прикладом на землю и начал закуривать. Одет он был в какую-то жесткую брезентовую куртку, манзовские штаны и улы, в руках у него были сошки — непременная принадлежность охотника инородца. Глаза его, маленькие, с поволокой у крайних углов, казались зоркими и дышали умом, сметливостью и гордостью. Мы спросили: «Кто он?» И он с оттенком гордости ответил, что он не китаец, а гольд. Он пробыл с нами весь вечер, рассказывал много интересного из своей скитальческой охотничьей и бродяжной жизни. Ночь он провел с нами. Мы предложили ему поступить к нам на службу за жалование, одежду и стол. Гольд подумал и решил дать ответ утром. Имя его Дерсу, а фамилия Узала. На мой вопрос, как перевести на русский язык его фамилию и имя, или что это значит на языке гольдов, на это он мне ответил, что это ничего не значит, а просто имя и фамилия».

На другой день, 4 августа, Арсеньев записал в дневнике: «Утром гольд Дерсу Узала на вторично заданный вопрос: «Согласен ли он поступить проводником?» изъявил свое согласие. С этого момента он стал членом экспедиции».

И сразу же имя Дерсу замелькало в путевом дневнике.

5 августа: «После обеда, немного отдохнув, мы добрались до перевала Сихотэ-Алиня. Дерсу, по обыкновению, остановился около кумирни, встал на колени и вслух начал молиться тотчас же».

16 августа: «На самой вершине перевала — кумирня, в которой мой проводник помолился вслух своему богу, делая усердные и частые коленопреклонения».

20 августа: «Так как мой проводник закутил и по дороге напился пьян, я должен был еще засветло остановиться на бивак... Мы долго не могли найти воды. Всюду русло было сухое, каменистое. Дерсу окончательно забастовал, по я уговорил его дойти до воды... Пока варился обед, я закончил съемку... Проводник мой тотчас же уснул, но сперва минуты две сидел на толстом бревне и, подперев опущенную голову руками, пел какую-то печальную заунывную песню... Проводник проснулся, хмель его прошел, и он долго со мной разговаривал. Я задавал ему вопросы, он отвечал. Часов в десять вечера он убеждал меня дать один выстрел, чтобы отогнать диких зверей от бивака, и тогда лег спать спокойно, но я воспротивился этому».

22 августа: «... часов в 9 вечера мы улеглись спать, слушая сказки гольда Дерсу Узала».

23 августа: «На обратной дороге я едва, по недоразумению, не убил проводника гольда. Выпущенная мною пуля слегка задела кожу на его спине, причинив ничтожное поранение, небольшую опухоль от ушиба и значительные физические страдания. Перевязав ему эту рану, мы тронулись далее».

Делая эти чисто информационные записи, почти лишенные эмоциональной окраски, Арсеньев вряд ли мог предположить, во что в дальнейшем выльется эта встреча с проводником Дерсу Узала, насколько дорогим человеком окажется для него этот пожилой невзрачного вида «инородец», не мог знать, что судьба навсегда свяжет их имена.

Если судить по дневникам, путешествие 1906 года обошлось как будто без трагических происшествий и особых приключений. Походные тяготы — бессчетные переправы и восхождения, «страшное количество комаров и мошки», проливные дожди, скудный временами рацион питания, хроническая усталость, стертые ноги, недомогания, организационные неурядицы, драматические недоразумения, — все это было, так сказать, в порядке вещей.

Однако Арсеньев платил за все ценой немалого душевного напряжения, чувствуя на себе громадную ответственность и остро переживая за успех дела. «Не раз у меня сжималось сердце, — записывал он 15 сентября, — из опасения, что я не успею пройти намеченный путь, что я не то делаю, что, может быть, другой на моем бы месте сделал, сжималось сердце за людей, которые должны будут идти обратно к зал. св. Ольги, за лошадей, которым нечего будет есть, и т. д. И в таких сомнениях я не раз проводил бессонные ночи. Только утром, занятый работой, я, увлекаясь ею, забывал вечерние мрачные мысли, в душе снова вспыхивала уверенность...»

Арсеньев послал в штаб округа телеграмму с просьбой продлить ему срок командировки, но ответа не получил.

Наступала зима, и в ноябре экспедиция возвратилась в Хабаровск.

Она заняла сто девяносто суток, Сихотэ-Алинь был преодолен в девяти местах.

Первый серьезный экзамен Арсеньев-путешественник выдержал с честью и в июне следующего года вновь отправился в тайгу с теми же целями.