В мае 1900 года Арсеньев «высочайшим приказом» был переведен в 1-й Владивостокский крепостной пехотный полк и вскоре отбыл к новому месту службы. Ему предстояло проделать путь через всю Россию — по Сибирской магистрали, потом от Сретенска на пароходе по Шилке и Амуру до Хабаровска, потом по Уссурийской железной дороге до Владивостока, — путь долгий и непростой.
Двумя годами ранее отправившийся таким же маршрутом в кругосветное путешествие Н. Г. Гарин-Михайловский сперва восхищался удобствами железной дороги, которую сам проектировал и строил, а плывя на маленьком буксиришке по Шилке, откровенно жаловался в дневнике: «Месяц, как выехали мы из Петербурга, а до Владивостока еще дней пятнадцать... Сколько вещей уже разворовано, попорчено, во что превратились наши новенькие чемоданы! Все подмочено, отсырело. А ощущение своего полного бессилия в борьбе со всеми случайностями и непредвиденностями этого пути, где в лице каждого писаря, содержателя почтовой станции, ямщика, пароходчика является какой-то неотразимый фатум, с которым нельзя бороться, спорить... Изломанные, измученные, разбитые ужасной дорогой, нелепыми препятствиями, вы наконец погружаетесь в какое-то кошмарное состояние с одной надеждой, что кончится же когда-нибудь это...»
У Арсеньева было другое настроение. Он вряд ли обращал внимание на превратности пути. Он признавался, что, когда ехал на Дальний Восток, сердце у него замирало в груди: замирало и от радости, и от пугающей, как ни суди, неизвестности, и от сознания значительности момента, и от грандиозности впервые открывавшихся ему сибирских пространств, и еще, может быть, потому, что в Петербурге он оставил новорожденного сына и не мог не думать о семье. Дорога на Дальний Восток завораживала, настраивала на приподнятый лад и одновременно требовала зоркости и терпения.
Отныне Арсеньев вообще прощался с благополучным «оседлым» существованием, становился странником и всю остальную жизнь так и прожил — в движении.
В начале августа он добрался до Владивостока, «прибыл к полку» и собственными глазами увидел город, о котором столько читал и думал. Владивосток отметил свое сорокалетие. С тех пор как его посетил Шрейдер, город стал еще оживленнее, красивее и богаче. Уже Шрейдеру запомнилась его пестрая, разноплеменная толпа: солдаты линейных батальонов, чиновники, торговцы, моряки всех наций в порту и на улицах. Теперь город разрастался, население его приближалось к тридцати тысячам, внешне он выгодно выделялся среди сибирских городов яркой восточной экзотикой и производил впечатление иностранного порта.
Гарин-Михайловский, с трудом, но достигший все-таки Владивостока, писал тогда же, что впечатление это особенно усиливается в центре города, где «много и богатых, и изящных, и массивных, и легких построек», где расположены торговые фирмы «Кунст и Альберс», «Чурин», японские магазины. Гарин-Михайловский заметил, что Владивосток, так же как Благовещенск и Хабаровск, но в большем масштабе, захвачен строительной горячкой, а вид его порта, расположенного в красивейшей бухте, весьма внушителен. «Вечером, — писал Гарин-Михайловский, — когда яркая луна, как в волнах, ныряя то в темных, то в светлых облаках, сверкает над бухтой, когда огни города и рейда обманчиво раздвигают панораму гор, все кажется большим и грандиозным, сильным и могущественным, таким, каким будет этот начинающий карьеру порт».
Арсеньев с женой и сыном — они прибыли вслед за ним — поселился в домике на Первой речке.
Владивостоку становилось тесно на склоне хребта, обращенного к бухте Золотой Рог, город раздвигал свои пределы в сторону Гнилого Угла и переваливал на северный склон в направлении Первой речки. Нарядный с виду на взгляд туриста, обладающий столь перспективным портом и грозной крепостью, Владивосток, как выяснилось, был еще весьма захолустным, не имел ни мостовых, ни порядочного освещения, ни канализации и водопровода. Условия быта в крепости и весь уклад полковой жизни, как говорится, оставляли желать лучшего. Солдаты по старинке на правах колонистов все так же сами строили себе казармы, сажали огороды, заготовляли дрова, рыбачили и охотились. Океан был щедр, и тайга была тут же рядом. За Гнилым Углом и на Русском острове можно было беспрепятственно отстреливать оленей, кабанов и козуль. Однажды зимой вьюга загнала в верховья Первой речки тигра, и он, напустив страху на жителей, удалился в сопки Богатой Гривы.
Приехав в Уссурийский край добровольно, Арсеньев по-прежнему оставался человеком в военной форме, поручиком, и должности, какие он занимал, прибыв в полк, не обещали ему ничего необычного. Снова его назначили делопроизводителем полкового суда, и еще полковым квартирмейстером, и еще — заведующим полковой лавкой. С такой-то обыденной прозы и начиналась здесь его служба.
Будучи, в общем-то, городским — Ломжа не в счет — петербургским молодым человеком, не приспособленным к местным условиям и порядкам, Арсеньев словно заново рождался на свет. Очутившись во Владивостоке, шагнув в тайгу, которая подступала прямо к Первой речке, окинув взглядом дали, открывавшиеся с Орлиного Гнезда, он, по его выражению, почувствовал, будто попал на другую планету и захлебнулся нахлынувшими впечатлениями. Вокруг было такое раздолье, какое, сколько ни читай о нем, не представишь себе въяве: уходили в дымке к далекому горизонту разбросанные в заливе Петра Великого острова и островки; грядой тянулись сопки по берегам Амурского и Уссурийского заливов; дыхание близкого океана ощущалось и днем и ночью; тайга была яркой, цветастой, поражала своим богатством, — словом, книжные представления молодого поручика о «далекой окраине» должны были наверняка померкнуть перед ее действительной красотой.
Его любознательная и восприимчивая натура не могла удовлетвориться увиденным. С ружьем за плечами он подолгу бродил в окрестностях Владивостока, благо командир полка отнесся к нему с пониманием, и разрешал отлучаться из расположения части, когда вздумается. Особенно любил Арсеньев побережье Уссурийского залива. Здесь располагались тихие, пустынные бухты. По пути он часами наблюдал, как местные жители собирали морскую капусту, мидий, «морских гребешков», сушили крабов и варили трепангов. Он уединялся в тайге, постепенно привыкал к ней и, хотя тайга не торопилась открывать ему свои секреты, он прислушивался к ее голосам, приглядывался к ее обитателям, и рассказы об опасностях, о жестких таежных законах не отпугивали его.
Еще до приезда на Дальний Восток Арсеньев достаточно узнал нравы провинциального гарнизона. Всякая попытка держаться более или менее обособленно, всякая «штатская мягкотелость», самые безобидные занятия наукой не вызывали у гарнизонных обывателей одобрения, а подчеркнутая нравственная чистоплотность сразу же бросалась в глаза. В крепости, согласно уставу, Арсеньеву выделили денщика-татарина. Привыкший с детства ухаживать за собой сам — чистить сапоги, гладить одежду, — Арсеньев чувствовал себя с денщиком неловко, словно с лакеем, и жаловался на это жене. Он учил денщика грамоте, дарил ему книги, а сослуживцы говорили, что он «зря тютькается с мордвой». Как вспоминает Анна Константиновна, окружающих повергала в недоумение щепетильная честность Арсеньева и казалась странной его тяга к «просветительству»: вечерами он беседовал с солдатами, рассказывал им об Уссурийском крае, о русской истории, и уже в сентябре 1900 года его назначили заведующим учебной командой в полку.
Было в поведении этого поручика с самого начала дальневосточной службы нечто странное для «здравомыслящего» окружения: исполнительность, аккуратность и вместе с тем непривычная ершистость, обостренное чувство собственного достоинства; ощущалась в нем внутренняя сосредоточенность, нацеленность на что-то главное; однако он умел ладить с подчиненными и, когда требовалось, с начальством, был благожелателен ко всем, с кем ему случалось работать, и его добродушие, его уживчивость компенсировали манеру держаться несколько особняком.
Не поступаясь своими планами и не желая прослыть выскочкой или чудаком, Арсеньев искал такой должности, которая позволила бы ему сочетать службу с самостоятельными научными изысканиями, пусть самыми скромными. Командир 1-го крепостного полка Орлов пошел ему навстречу и осенью 1902 года отдал ему под начало охотничью команду, после чего Арсеньев был просто уже обязан постоянно бывать в тайге.
Охотничья команда занималась разными делами. В свое время на Русский остров выпустили около сотни лошадей, они одичали, и теперь их нужно было вылавливать. В другой раз потребовалось там же перестрелять одичавших быков, свирепых, нападавших на людей. Конечно, занималась команда и собственно охотой — на зверя и дичь. Арсеньев же, обретя такое положение, под предлогом охоты, как он писал, «по доброй воле, на личные средства, самостоятельно, на свой страх, часто в одиночку, с одним или двумя стрелками из числа желающих побродить по тайге, в горах, на воле», начал предпринимать первые многодневные вылазки в хребты Богатой Гривы. Однако в январе 1903 года его назначили начальником Владивостокской крепостной конно-охотничьей команды и его обязанности заметно усложнились.
Конно-охотничьи команды существовали во Владивостокской крепости не первый год, и целью их была далеко не только охота. Они представляли собой разведывательные отряды, обследовавшие край в военно-географическом отношении, рекогносцировавшие местность, собиравшие различные статистические данные стратегического характера. В этих отрядах получали подготовку специально подобранные стрелки, легко ориентировавшиеся в тайге, выносливые и смелые люди, способные в случае военных действий добывать «языков», передавать агентурные сведения и делать другую подобную работу.
В мирное же время конно-охотничьи команды предпринимали в Уссурийском крае «экскурсии», не слишком отличавшиеся от экспедиций Географического общества, — все зависело от инициативы и кругозора возглавлявших их офицеров. Иногда эти команды вершили подлинно героические дела. Так, в 1894 году команды под началом молодых подпоручиков Заградина, Горского, Малышевского, Турского, Пельгорского пытались, поднимаясь по рекам, достигнуть Японского моря, но не смогли перевалить Сихотэ-Алинь и после страшных лишений, с человеческими жертвами, вернулись обратно.
Арсеньев знал об этой и других аналогичных экспедициях и понимал, какие возможности открывает перед ним его новая должность, понимал, что судьба предлагает ему верный способ реализовать его естественнонаучные интересы.
Первое время на Дальнем Востоке Арсеньев, кажется, еще не оставлял мыслей об Академии Генерального штаба, но вскоре окончательно распрощался с ними. Он был человеком дела, легко отдавался азарту работы и, ступив по-настоящему в тайгу, почувствовал, что она заберет всю его энергию, все его силы без остатка.
Военная карьера сама по себе его не прельщала, разбрасываться, отвлекаться от естественнонаучных занятий он не хотел и, сознавая, что занятиям этим нужно придать должное направление, стал искать помощи у местных краеведов.
Одним из первых его наставников оказался вице-председатель Общества изучения Амурского края, лесничий Уссурийского казачьего войска Николай Александрович Пальчевский, к тому времени проживший на Дальнем Востоке около двадцати лет. В юности, учась в оренбургской гимназии, он встретился с Пржевальским и увлекся его идеями. Пальчевский изучал луга, сорную растительность Приморья и в 1891 году выпустил в Петербурге свое исследование «Болезни культурных злаков Южно-Уссурийского края»; он собрал коллекцию позвоночных и беспозвоночных залива Петра Великого и переслал ее в Зоологический музей Академии наук; работал он и над составлением словаря орочей и впоследствии передал материалы Л. С. Бергу; кроме этого Пальчевский читал курс водных и звериных промыслов во Владивостокском училище дальнего плавания, участвовал в переселенческих экспедициях на Сахалине и многое сделал для местного краеведческого музея, куда он безвозмездно отдавал свои коллекции.
Пальчевский не отличался мягким характером, в суждениях бывал пристрастен и резок, но к Арсеньеву проникся искренней симпатией, снабжал его книгами, за разговорами они коротали зимние вечера и вдвоем совершали многосуточные экскурсии в тайгу. Когда в 1906 году Арсеньев отправился в свое первое большое путешествие, он взял Пальчевского с собой.
Встреча с Пальчевским была той ниточкой, которая связала Арсеньева с Обществом изучения Амурского края. Постепенно он перезнакомился с владивостокскими краеведами, этнографами, археологами, лингвистами, многие из них с готовностью откликались на его просьбы. Отличительной чертой Арсеньева было его умение отыскивать интересных, надежных в дружбе людей и устанавливать с ними крепкие отношения. Он инстинктивно тянулся к каждому, кто мог его чему-нибудь научить, кто обладал широким научным кругозором, кто в служении науке преследовал не только познавательные, а и нравственные цели. Помимо знаний и практических советов ему на первых порах очень нужна была моральная поддержка в его скромных начинаниях. К счастью, среди новых знакомых он нашел людей бывалых, сильных духом, вселявших в него уверенность.
Так, он сблизился с Николаем Васильевичем Кирилловым, врачом 1-го Владивостокского крепостного госпиталя, человеком, безусловно, незаурядным.
Будучи старше Арсеньева на двенадцать лет, Кириллов к моменту их встречи имел за плечами долгие годы горькой, полускитальческой жизни. Уроженец Тверской губернии, он учился в Московском университете, в 1883 году, как рассказывает его биограф Е. Д. Петряев, получил степень лекаря и уехал, заболев туберкулезом, в уездный городишко Климовичи Могилевской губернии. Оттуда через год он перебрался в Забайкалье, став сельским врачом Баргузинского округа. Поселился Кириллов в глухих, ссыльных краях, жил на Петровском Заводе, в Нерчинске, в Верхнеудинске, в Чите, бедствовал, но, одержимый стремлением к истине и справедливости, не обращал внимания на лишения и целиком посвятил себя науке. Кириллов занимался этнографией и некоторое время, наблюдая «семейский быт», провел в старообрядческом селе, откуда его выдворили старики, считая лечение делом не угодным богу. Он интересовался народной тибетской медициной, изучал лекарственные травы Забайкалья, переводил тибетские книги, а в 1892 году опубликовал в Петербурге работу «Современное значение тибетской медицины как части ламайской доктрины» и выдержал диспут с придворным лейб-медиком П. А. Бадмаевым. Преследуемый «экстраординарными мерами», Кириллов, не желая возвращаться на Запад, переехал на Сахалин, заведовал там лечебницей Корсаковского округа, писал в местных газетах острые фельетоны против произвола властей, общался с ссыльными, освобождал каторжан (как врач) от телесных наказаний. С 1899 года он обосновался во Владивостоке, был призван на военную службу, и тут-то вскоре встретился с Арсеньевым.
Они дружили около двадцати лет, до самой смерти Кириллова. За эти годы Кириллов работал на Чукотке, куда он в 1903 году добирался из Петербурга через Англию и Америку; в 1906 году сидел в крепости за революционные настроения; служил земским врачом в селе Осиповка; заведовал колонией прокаженных; путешествовал по Японии и Китаю; ездил в Сайгон на конгресс по тропической медицине, — и всю жизнь без устали самоотверженно трудился, написал свыше ста книг и статей по самым разным отраслям знаний, от статистики и демографии до медицины и охотоведения.
Можно представить, каким авторитетом был Кириллов для Арсеньева по всем жизненным вопросам, как заражал он его своим феноменальным бесстрашием и бескорыстием.
И таких друзей у Арсеньева с каждым годом появлялось все больше и больше.
Сообщая, что в 1901 году он вступил во Владивостокское общество любителей охоты, биографы Арсеньева обычно упоминают о его знакомстве с приехавшим из Швейцарии, сравнительно молодым еще человеком, но знающим охотником, С. И. Конрадом, державшим на полуострове Песчаном одно из лучших в крае молочных хозяйств и небольшой питомник пятнистых оленей.
Говоря, что с 1903 года Арсеньев стал действительным членом Общества по изучению Амурского края, биографы пишут, что здесь он установил контакты с краеведами В. П. Маргаритовым и Н. В. Слюниным, геологом П. И. Полевым, преподавателем географии В. Е. Глуздовским, с известным синологом М. Г. Шевелевым, который делился с Арсеньевым своими богатейшими знаниями по истории Дальнего Востока.
Как свидетельствует Аристов, после смерти Шевелева Арсеньев получил от его сына ценнейшие карты Уссурийского края, где были показаны развалины древних городищ VII — VIII столетий нашей эры. Видимо, не без помощи этих карт Арсеньев тогда обнаружил в горах старинное укрепление Да-шань-моу, и описание этого памятника стало одним из первых его исследований, замеченных в Хабаровске, в Приамурском отделе Географического общества.
Позднее Арсеньев обследовал более двухсот памятников старины. В специальном очерке на эту тему он писал: «Кому случалось бывать в Южно-Уссурийском крае... тот не мог не заметить старинных укреплений, расположенных и на горах, и в долинах, и даже на самых перевалах через горные хребты... Кроме укреплений, внимательный наблюдатель заметил бы еще и другие сооружения. Это колодцы с каменными кладками, дороги, подымающиеся в гору тупиками, выемки наподобие таких, какие делаются в наше время для проведения железной дороги в горах... Нет сомнений, что время постройки их относится к глубокой древности и что события, вызвавшие их появление, составляют историю Уссурийского края». Интерес к истории, последовательные археологические изыскания сопутствовали всей дальнейшей деятельности Арсеньева, а предложенная им оригинальная периодизация древней и средневековой истории Приморья и теперь привлекает внимание ученых.
Понемногу Арсеньев расширял границы таежных вылазок и все увереннее чувствовал себя в роли «внимательного наблюдателя». «В 1902 и 1903 годах, — писал он, — я имел уже возможность предпринимать и более отдаленные экскурсии с целью изучения окрестностей и сбора статистических данных о населении. Попутно с ведением разведок чисто военного характера я вел и дневники, в которых записывались те наблюдения, которые могли представить интерес научный по географии края».
Но в январе 1904 года разразилась русско-японская война, и Арсеньев вынужден был временно прекратить свои экскурсии.
Уже на второй день после нападения на Порт-Артур, Владивостокская крепость была объявлена на военном положении; в армию срочно призвали «запасных нижних чинов»; началась спешная эвакуация учреждений и населения; находившаяся в порту эскадра крейсеров покинула бухту Золотой Рог; размещенные в крепости войска были приведены в боевую готовность. 22 февраля Владивосток впервые бомбардировали японские корабли: в течение часа по крепости было выпущено около двухсот снарядов, однако серьезных разрушений в городе и на фортах не случилось. С этого дня Владивосток был переведен на осадное положение.
Как сказано в послужном списке Арсеньева, он находился в осажденной крепости с 22 февраля 1904 по 26 сентября 1905 года. Сам же он пишет, что в это время «все же не был в стенах крепости, а производил рекогносцировки около станции Надеждинской». С началом военных действий его команда патрулировала берега Уссурийского залива, где предполагался японский десант, а потом Арсеньев был назначен «начальником летучего отряда, в который вошли все охотничьи команды крепости Владивосток, на правах батальонного командира», иными словами, возглавил всю военную разведку гарнизона.
Судя по тому, что за период кампании Арсеньева наградили тремя орденами, воевал он смело и хорошо, но к войне относился критически. Внезапное нападение японцев на Порт-Артур называл «самурайским вероломством», остро переживал поражение, хотя в самом факте войны видел потом даже и нечто положительное. «Прошлая несчастная война, — писал он позже, — всколыхнула всю Россию и тем принесла пользу Амурскому краю. Дальним Востоком заинтересовалось русское общество. Взоры всех обратились к берегам Тихого океана. Великая волна русского переселения хлынула на Восток...»
После окончания русско-японской войны в декабре 1905 года Арсеньев был направлен в Хабаровск, в штаб Приамурского военного округа и «прикомандирован к генерал-квартирмейстерской части штаба округа для производства рекогносцировочных работ».
И в том же 1905 году он напечатал свою первую большую краеведческую работу — «Отчет о деятельности Владивостокского общества любителей охоты», — работу, которая, как считают специалисты, наглядно характеризует научно-творческий облик молодого Арсеньева.
Действительно, этот отчет, охватывающий 1901 — 1905 годы — как раз весь начальный период жизни Арсеньева на Дальнем Востоке, — позволяет с очевидностью судить о том, как много сумел он узнать за эти годы, насколько тесно сжился с краем, переболел его нуждами, каким таежным опытом обогатился за столь короткое время.
Являясь официальным документом, отчет Арсеньева насыщен различными статистическими данными относительно охотничьих угодий, количества зверя в окрестных районах Владивостока и на близлежащих островах, сведениями о добыче пантов и миграции оленей, о весенних и осенних перелетах птиц, о способах охоты и устройстве заказников, — эта специальная часть отчета выполнена весьма компетентно. Арсеньев обнаружил незаурядную практическую сметку, искреннюю заинтересованность в чисто хозяйственных вопросах, однако в этом отчете проявились и глубокое понимание таежной природы, каким Арсеньев тогда уже обладал, и та взволнованность, с какой он впоследствии стал писать, а главное — здесь отчетливо обозначилась его нравственная позиция.
Отчет изобилует наблюдениями над повадками пятнистых оленей, медведей, тигров, над фазанами, лебедями, вальдшнепами; мы находим в нем немногословные, но выразительные рассказы о кабаньих потравах, об осеннем гоне изюбрей, об уссурийских охотничьих собаках; временами на страницах отчета, как уже не однажды отмечали, встречаются глубоко поэтические описания того, как «живет и дышит» тайга, — и вместе с тем, ведя, казалось бы, узкий разговор о заботах охотничьего хозяйства, Арсеньев старается поднять этот разговор до ранга общегосударственной проблемы. С фактами в руках он показывает те «неисчислимые убытки», какие принесет краю «каждый пропущенный день», если правительство немедленно не придет на помощь. Мысль о варварском расхищении богатств уссурийской тайги пронизывает весь отчет Арсеньева, заходит ли речь о том, что на Русском острове в короткий промежуток времени уничтожены площади вековых девственных лесов, или о том, как в Малютинской пади окрестные промышленники избивают «все, что попадается под выстрел», или об охотничьем законе, который столь необходим Уссурийскому краю, равно как и всей Сибири.
Обращаясь с тревогой к государственным инстанциям, — такова одна из официальных задач этого документа, — Арсеньев в своем отчете с не меньшей тревогой адресуется к самим охотникам и ко всем жителям края. Отклик нравственный, общественный, по его логике, не менее важен, чем официальные правительственные меры.
И неспроста в отчете, пусть намеком, возникают две знаменательные фигуры: честного зверопромышленника, охотника-мастера, и зловещая фигура промышленника-хищника; в разном обличье они не однажды появятся на страницах будущих арсеньевских книг. Если зверопромышленник в большинстве случаев отличается «добротою, мягкостью характера, порядочностью», то промышленник-хищник идет в тайгу не специально для охоты за зверем, а вообще на промысел, в том числе и на охотников, — «он не прочь угнать чужую лодку, убить корову и, содрав шкуру, продать мясо ее за оленину, а при случае, ради сапог или ружья, если они лучше, чем у него, способен и на убийство». В этих двух — скорее еще символических — характерах, как в зародыше, таится та нравственная коллизия, которая будет волновать Арсеньева долгие годы.
Человек перед лицом природы — кто он: близорукий жестокий стяжатель или добрый и разумный ее повелитель?
Уже в первой своей работе Арсеньев задался этим вопросом.