Арсеньев любил повторять, что этнографией заинтересовался в шестнадцать лет. Даже упоминал об этом в анкетах.

Именно этнографией. Именно в шестнадцать лет.

Случайная ли это дата?

Арсеньеву исполнилось шестнадцать в августе 1888 года.

Как известно, в октябре этого года в Караколе, на берегу озера Иссык-Куль, немного не дожив до пятидесяти, умер Пржевальский, а в апреле, на сорок втором году от роду, в Петербурге скончался Миклухо-Маклай, — каждый из них составил эпоху в русской этнографии.

Стоит ли искать связь между смертью этих великих путешественников и признанием Арсеньева?

Конечно, даты здесь лишь совпадают, но для Арсеньева такое совпадение, пожалуй, символично.

Пржевальского Арсеньев никогда не встречал, хотя мог бы слушать его публичные чтения в Петербурге. С книгой «Путешествие в Уссурийском крае» он тоже мог познакомиться рано. Слава Пржевальского была громкой, захватывающей. Академик К. С. Веселовский говорил в торжественном собрании Академии наук в декабре 1886 года: «Есть счастливые имена, которые довольно произнести, чтобы возбудить в слушателях представление о чем-то великом и общеизвестном. Таково имя Пржевальского. Я не думаю, чтобы на всем необъятном пространстве земли Русской нашелся хотя бы одни сколько-нибудь образованный человек, который бы не знал, что это за имя... Имя Пржевальского будет отныне синонимом бесстрашия и энергии в борьбе с природою и людьми и беззаветной преданности науке...»

Если Пржевальский — путешественник-энциклопедист, то Миклухо-Маклай — преимущественно этнограф. Однако более, чем этнограф. Недаром Лев Толстой писал ему в 1886 году: «Не знаю, какой вклад в науку, ту, которой вы служите, составят ваши коллекции и открытия, но ваш опыт общения с дикими составит эпоху в той науке, которой я служу, — науке о том, как жить людям друг с другом. Напишите эту историю, и вы сослужите большую и хорошую службу человечеству. На вашем месте я бы описал подробно все свои похождения, отбросив все, кроме отношений с людьми...»

Эти два имени — Пржевальского и Миклухо-Маклая — нам еще придется вспомнить, потому что они служили Арсеньеву как бы исходными ориентирами и в будущем очень много для него значили.

Забегая вперед, нужно сказать, что по складу своей натуры, по тем принципам, которых Арсеньев придерживался в практике путешественника, он безусловно тяготел к Пржевальскому, чей жизненный пример всегда оставался для него образцом. Но было в Арсеньеве и такое, что делало его последователем Миклухо-Маклая: тот самый подчеркнутый интерес к «отношениям с людьми», о котором писал Лев Толстой.

Пройдет немало лет, прежде чем Арсеньев сформируется как профессиональный путешественник; еще очень нескоро напишет он свои книги, опираясь на собственный «опыт общения с дикими», однако в своих поисках он всегда будет оглядываться на этих двух, столь непохожих друг на друга великих людей, в каждом из которых ему всегда виделось нечто достойное подражания.

С этого момента, с шестнадцати лет, — так, во всяком случае, ему потом казалось, — Арсеньев, скорее чутьем, чем вполне сознательно, открывает область своих истинных духовных потребностей. И с этого же примерно времени в его судьбе начинают просматриваться две противоборствующие силы: власть природного дарования, поначалу такая призрачная, и власть мещанской, а потом армейской среды, поначалу такая бесспорная. С этих пор и до конца дней Арсеньев — в силу ли обстоятельств или чаще интуитивно — отклоняется от привычных, проверенных путей и, не выламываясь тем не менее из своей среды, стремится утвердить свою «отдельность», свое право на призвание.

В детстве он отличался любознательностью, а в школе выделял те предметы, к которым чувствовал особую склонность: естествознание и географию. Как у всякого талантливого человека, у него рано обнаружилась тяга к самостоятельному взгляду на вещи, и, не насилуя себя, он постепенно сам определял направление своей далеко еще не ясной ему жизненной дороги.

Один из младших братьев Арсеньева, Клавдий, которого очень любили в семье, не посещал регулярно классы из-за длительной болезни, и его обучали дома репетиторы. Когда старший брат Анатолий отправился в свои плавания, Владимир и Клавдий заняли отдельную комнату, развесили на стенах географические карты и уставили полки естественно-историческими книгами, среди которых можно было найти и описание кругосветного путешествия Чарльза Дарвина на корабле «Бигль», и «Картины природы» Александра Гумбольдта, и сочинения Элизе Реклю, и гончаровский «Фрегат «Палладу»... Чтение этих книг было на первом плане; но Владимиру приходилось заниматься дома и математикой, и историей, и словесностью. Когда настала пора, студент института гражданских инженеров Астафьев и студент-юрист Усов приготовили его к экзаменам экстерном за курс среднего учебного заведения.

Арсеньев писал в автобиографии: «Учился в Петербурге. Держал установленное испытание при 1-м кадетском корпусе на право по образованию 1-го разряда».

В ближайшие годы ему предстояло отбывать воинскую повинность. Это обстоятельство, как пишет Аристов, опираясь на арсеньевские воспоминания, «диссонансом ворвалось» в его жизнь, которая «шла так ясно и равномерно среди книг и журналов, в обществе таких же молодых людей, каким был он сам». Клавдий Федорович решил отдать сына в полк своекоштным вольноопределяющимся: через год Владимир имел право перевестись в юнкерское пехотное училище, а окончив училище, пользуясь преимуществами своекоштных юнкеров, получал возможность выйти в запас, после чего мог свободно продолжить самообразование и найти себе занятие по душе.

В послужном списке штабс-капитана Арсеньева сказано: «В службу вступил на правах вольноопределяющегося 1 разряда рядового звания в 145 пехотный Новочеркасский Его Величества ныне императора Александра III-го полк — 22 ноября 1891 года».

К этому моменту Арсеньеву исполнилось девятнадцать.

Дальше в послужном списке значится: «Произведен в младшие унтер-офицеры — 1 октября 1892. Командирован в Петербургское пехотное юнкерское училище для прохождения курса наук — 1 сентября 1893.

Прибыл в Петербургское пехотное юнкерское училище и зачислен в младший класс с переименованием в юнкера — 1 сентября 1893».

Так, пожалуй неожиданно, Арсеньев стал военным — по необходимости. Спустя тридцать с лишним лет он обмолвится в частном письме, что был офицером «по недоразумению». Однако без воинской службы не только нельзя себе представить дальнейшую жизнь Арсеньева — нельзя объяснить и многие его привычки, житейский уклад и понять само развитие его характера.

Пехотное юнкерское училище располагалось на Большой Гребецкой улице Петербургской стороны. Как и прочие училища этого типа, оно готовило офицеров для войсковых частей из нижних чинов всех сословий «при удостоении их к тому ближайшим начальством». Курс в училище продолжался два года, выпускники направлялись в свои полки подпрапорщиками, эстандарт-юнкерами, подхорунжими. Одни, согласно успехам в науках, получали офицерское звание в год выпуска после лагерных сборов, другие — через год. Выпускников первого разряда было незначительное число. Воспитанники юнкерского училища в массе своей знаниями не блистали, строгой морали не придерживались и интеллектом не отличались. От них и требовали иного — навыков дисциплинированной, аккуратной службы и верноподданности.

Учебная программа в училище не была слишком обременительной. Она включала общеобразовательные предметы: русский язык, математику, физику, географию, историю, закон божий; и предметы специальные: тактику, воинский устав, военную топографию и топографическое черчение, фортификацию, сведения об оружии, военную администрацию, сведения из военно-уголовных законов. Подбор преподавателей был здесь довольно пестрый. Русскую историю читал воспитатель Александровского императорского лицея Ф. К. Неслуховский, военную топографию — корпуса военных топографов полковник Я. Я. Шварц, тактику — Генерального штаба подполковник В. М. Воронов, а географию — лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады поручик Михаил Ефимович Грум-Гржимайло, человек незаурядный, оказавший на Арсеньева, может быть, решающее влияние в юности.

В ту пору Михаилу Ефимовичу Грум-Гржимайло едва перевалило за тридцать. В 1886 году он окончил артиллерийскую академию, а в 1887 и в 1889 — 1890 годах сопровождал своего брата Григория Ефимовича в путешествиях на Памир и Тянь-Шань. Григорий Ефимович руководил экспедицией, собирал естественно-исторические коллекции, вел метеорологические наблюдения, а брату поручал топографическую съемку и охоту. Замечательных успехов они добились во второй экспедиции с чрезвычайно сложным маршрутом. Михаил Ефимович на этот раз совершал и самостоятельные вылазки — например, из Люкшинской впадины в горы Чольтаг. Результаты этой экспедиции превзошли все ожидания, и особенно ценной была съемка, проведенная на протяжении 7250 километров, из них 6000 километров по местностям еще никому не известным. Русское Географическое общество пристально следило за экспедицией и регулярно печатало «Вести об экспедиции братьев Грум-Гржимайло». Посещение Люкшинской впадины обратило к ним взоры видных географов мира. В 1891 году Географическое общество присудило Григорию Ефимовичу Грум-Гржимайло за эту экспедицию премию имени Н. М. Пржевальского, а Парижская академия в 1893 году — премию имени П. А. Чихачева.

Михаил Ефимович Грум-Гржимайло был достойным спутником и помощником своего брата, делил с ним все заботы экспедиции. Путешественник-практик, он самозабвенно любил географию и к тому же отличался красноречием. Для Арсеньева М. Е. Грум-Гржимайло оказался настоящим даром судьбы, наглядным живым примером для подражания. Он поощрял географические интересы Арсеньева и, кажется, определил их главное направление, давая читать Арсеньеву книги о Центральной Азии и Сибири и рассказывая ему о своих недавних походах.

Знакомство с М. Е. Грум-Гржимайло дорого еще и тем, что оно сразу и накрепко связало Арсеньева с традицией Пржевальского. «Лекции М. Е. Грум-Гржимайло и непосредственное личное общение с ним, — пишет Азадовский, — сыграли немалую роль в биографии В. К. Арсеньева и в окончательном выборе им своего жизненного пути. А М. Е. Грум-Гржимайло был уже в полном смысле слова учеником и последователем Пржевальского. О нем не раз упоминал он и в своих лекциях и, конечно, не раз называл его имя в беседе со своим молодым слушателем, в котором — пожалуй, первый — угадал будущего исследователя и путешественника». Это был воистину счастливый случай: встретить в ранней молодости человека, тоже молодого, но успевшего прославиться, успевшего сделать что-то, замеченное ученым миром, — встретить учителя, который поддерживает тебя, помогает преодолеть робость, подталкивает к заманчивой и призрачной пока цели.

Если до сих пор Арсеньев мог беспредметно, так сказать, «грезить путешествиями», то теперь он видел перед собой человека, как бы реализовавшего эти. неясные мечты на деле.

Нескладные школьные годы, низкое социальное происхождение закрыли перед Арсеньевым дорогу классического образования, ведущую в университет. Об этом он всегда вспоминал с болью, сожалея о недостаточности своего «образовательного ценза». Однако, не лишенный тщеславия, он не мог не почувствовать, что время уходит и жизненная цель — какая бы она ни была — после двадцати лет должна наконец конкретно определиться, и добиваться ее нужно будничным трудом изо дня в день. Рискуя упустить невосполнимое и оказаться неудачником, Арсеньев, что называется, взялся за ум и постепенно стал привыкать к армейскому быту.

Строгий порядок пехотного училища, при всех его крайностях, благотворно отразился на юноше. Попав в юнкерскую казарму, он стал подтянутым, аккуратным, исполнительным и прилежным — сказались, наверное, и черты характера, унаследованные от отца. Армейская дисциплина научила Арсеньева «держать себя в рамках», соблюдать субординацию, а ощущение внешней несвободы удесятерило в нем стремление к свободе внутренней, личной. Вольнолюбивая его натура как бы соглашалась на временный компромисс, и позже в нем противоречиво уживались непокорность и исполнительность, педантизм и воображение, упрямство офицера и интеллигентность естествоиспытателя.

Пока же он был всего лишь вольноопределяющимся юнкером и не ведал, что воинская лямка суждена ему надолго.

Что ж, и Лев Толстой, которого так почитали в арсеньевской семье, университетов тоже не кончал и на военную службу двадцати трех лет вступил «на правах вольноопределяющегося фейерверкером 4 класса»!

В юнкерском училище Арсеньев много и сосредоточенно читал. Поздними вечерами, как рассказывает с его слов Аристов, когда все училище погружалось в сон, он спускался в курительную комнату и подолгу, иногда и ночь напролет, просиживал там над книгами. Это было самое первое его знакомство с научной литературой, такое знакомство, при котором не всегда сразу удается проникнуть в глубины ученой премудрости, — Арсеньев признавался, что позже он штудировал научные труды обычно по два-три раза, — но это было начало серьезного чтения, продолжавшегося потом всю его жизнь, чтения не одного удовольствия ради, не только с целью приобрести знания, а чтения-творчества, чтения-единоборства, подчас изнурительного, чтения, ставшего важным плацдармом в борьбе за самого себя.

Арсеньев прокладывал неизвестный маршрут в море знаний на свой страх и риск. Стихийная юношеская любознательность постепенно рождала у него привычку к систематическим самостоятельным занятиям. Круг чтения у Арсеньева был разнообразен; заметное место в этом кругу занимали рекомендованные М. Е. Грум-Гржимайло географические сочинения об Азии и Восточной Сибири; и вместе с тем Арсеньева — по сути дела энтузиаста-самоучку — увлекали капитальные естественно-исторические работы, заложившие, как потом выяснилось, основы его мировоззрения.

Среди таких работ, прочитанных им в училище (или несколько позднее), нужно назвать «Историю цивилизации в Англии» Генри Бокля, знаменитую книгу, очень популярную в России. В 1861 году она печаталась на страницах «Отечественных записок», ею зачитывались люди шестидесятых годов, Н. Г. Чернышевский, как известно, оставил на ее полях подробные замечания. «Историей цивилизации» Бокля в свою очередь пристально интересовался Пржевальский. В девяностых годах она снова была переиздана: гигантская идея Бокля — воссоздать целостную картину развития мировой цивилизации и объединить законы природы и законы человеческого духа, уповая на «умственный прогресс» общества, — продолжала вербовать себе сторонников.

Бокль не мог не поразить юного Арсеньева эрудицией, грандиозностью замысла, смелостью обобщений и гипотез.

В «Истории цивилизации» Арсеньев нашел богатейшие сведения о материальной культуре всех континентов, сведения о всемирной истории, об истории религий и этических течений. Бокль придавал большое значение влиянию на развитие цивилизации «физических законов» — климата, почвы, пищи и «видов природы»; этот «географический фактор» был Арсеньеву, видимо, особенно интересен. Оперируя разнороднейшим материалом, Бокль делал попытку «внести свет и порядок в хаотическую груду фактов», — в этом Арсеньев наверняка нуждался. И наконец, самобытная, по словам Чернышевского, мысль Бокля о том, что «ход истории определяется ходом научных исследований», что «сумма событий определяется суммой знаний», — эта мысль в ее общей форме не могла остаться не замеченной Арсеньевым.

Бокль веровал в человеческий разум, в его всесилие, но, полагаясь на прогресс умственный, отрицал прогресс нравственный. «Все великие нравственные системы, имевшие большое влияние на человечество, — писал он, — представляли в сущности одно и то же. В ряду правил, определяющих наш образ действий, самые просвещенные европейцы не знают «ни одного такого, которое не было бы также известно древним».

Над этой проблемой Арсеньев потом задумывался всю жизнь: каковы уроки цивилизации, насколько материальный прогресс влияет на мораль человека, что несет цивилизация народам диким и первобытным? Проблема эта — глобальная, она не имеет однозначного решения.

Через много лет, восхищаясь «особой таежной этикой» аборигенов Дальнего Востока, Арсеньев относительно умственного прогресса уже вряд ли полностью согласился бы с Боклем.

И кажется, вскоре после Бокля Арсеньев впервые прочел книгу Джона Леббока «Начало цивилизации и первобытное состояние человека». Леббок утверждал, что «человек в области нравственной сделал едва ли не более успехов, чем в какой бы то ни было отрасли материального или умственного прогресса». Это прямо противоречило Боклю.

Однако Леббок был склонен вовсе отказывать дикарям в нравственном чувстве. Он полагал, что им «вполне понятна идея права», но что они «лишены идеи справедливости».

Во всем, о чем он читал и узнавал, Арсеньеву предстояло разбираться самому и самому судить о достижениях европейской цивилизации, а это была далеко не простая задача.

Особенно если учесть, что и такой авторитет для него, как Пржевальский, осуждал цивилизацию и писал, что «прогресс не может возместить человечеству его нравственных утрат за последний век...»

Учась в юнкерском училище, Арсеньев не только много читал; он, как рассказывают его близкие, успевал посещать публичные лекции в Соляном городке, свободные от службы часы проводил в ботаническом и зоологическом садах, бывал в Пулковской обсерватории.

Когда Арсеньев заканчивал юнкерское училище, своекоштных юнкеров перевели в казеннокоштные. Им предстояло отслужить в армии полтора года за каждый год пребывания в училище. Арсеньев этого, вероятно, никак не ждал. Решение военного министра нарушило его прежние планы.

В январе 1896 года Арсеньев был «высочайшим приказом произведен в подпоручики с переводом в 14-й пехотный Олонецкий полк», который дислоцировался в польском городе Ломжа.