О том, что Владимир Клавдиевич Арсеньев родился в Петербурге — 29 августа 1872 года, — иногда словно бы забывают, считая его старожилом-дальневосточником. Действительно, там, на Дальнем Востоке, он провел тридцать лет своей жизни, там, в Уссурийском крае, сполна раскрылись его характер и дарования; но формировался этот характер в условиях совсем иных, городских, столичных, и потому петербургский, точнее «довосточный», период в жизни Арсеньева — детство, юность, первая молодость, поиски себя и жажда самоутверждения — неоценимо важны для понимания его натуры и его дальнейшей деятельности.

Предыстория любой биографии — детство. Чтобы представить себе обстановку, в которой протекало детство Арсеньева, нельзя не коснуться сперва его родословной: не генеалогии ради, а потому, что вопрос о происхождении был для арсеньевской семьи вопросом, судя по всему, больным.

Аристов, основываясь на известных ему «Воспоминаниях» Арсеньева, до сих пор опубликованных не полностью, писал: «Родоначальником рода Арсеньевых был голландец Гот Майер, приехавший в Россию в качестве химика. Это был очень богатый человек. Большая часть его имущества находилась за границей. Он женился на новой родине на русской девушке. Перед этим он перешел в православие и принял русское подданство и новую фамилию — Арсеньев — по своему крестному отцу. Гот Майер имел пристрастие к спиртным напиткам и тратил большие деньги на пирушки, и, вероятно, от такой жизни он преждевременно умер, а вскоре после его смерти у его жены родился мальчик — дед В. К. Арсеньева. Дед потерял всякие права на имущество своего отца, которое находилось в Германии, — вероятно, в связи с переходом в русское подданство. Дед также женился на русской. От этого брака появился на свет отец В. К. Арсеньева — Клавдий Федорович Арсеньев».

В сравнительно недавно обнаруженном письме самого Арсеньева к его однофамильцу, тульскому историку В. С. Арсеньеву (от 20 октября 1912 года), говорится: «Мой прадед был вывезен в Россию Петром Великим. Он был немец, но жил раньше в Голландии; фамилия его была Гот Мейер. Каково его социальное положение было на родине, я сказать не могу. Он был человек очень образованный и, кажется, занимался химией. Мой дед был помещик в Пермской губернии и имел уже русскую фамилию — Арсеньев. Как это случилось, сказать не могу. Что-то очень смутно помню, мне рассказывала мать, что наше духовенство будто бы не хотело венчать лютеранина на русской, требовало от него, чтобы он перешел в православие. Он не хотел. Моя бабушка, с которой он жил без брака до самой смерти, имела сына, которому, возможно, и дали фамилию Арсеньева (по крестному отцу). Впрочем, возможно, что это было не так. Дед мой разорился, и имение его было продано. Вот и все, что я знаю».

Сведения, как видим, весьма приблизительные и путаные. Семейные предания были расплывчаты, противоречивы и во многом недостоверны. Встречаются, например, даже упоминания о том, что дед Арсеньева, по фамилии Корнмайер, был «композитором и первым скрипачом Мариинского театра в Петербурге». Сколько во всем этом правды, сколько вымысла, не следовало бы, пожалуй, уточнять, и можно было бы вообще не затрагивать этого вопроса, если бы за этими преданиями не скрывалось одно серьезное обстоятельство.

А. И. Тарасова (Васина)[1] в результате архивных изысканий документально установила: отец Арсеньева, Клавдий Федорович, был внебрачным сыном тверского мещанина Федора Ивановича Готмайера и крепостной крестьянки, дворовой генерала Лодыгина в сельце Алексейково Весьегонского уезда Тверской губернии; звали ее Аграфена Филипповна. Незаконнорожденного в 1848 году крестил «того же сельца дворовый человек Арсений Тимофеев», и фамилию мальчику по крестному отцу определили — Арсеньев. Ф. И. Готмайер позже оформил брак с Аграфеной Филипповной, генерал Лодыгин в 1855 году отпустил семилетнего Клавдия «вечно и безденежно на волю», но ребенка своего Федор Иванович не усыновил и фамилии ему своей не передал.

Такое положение сильно тяготило Клавдия Федоровича, он до старости ощущал моральную травму и делал все от него зависевшее, чтобы его «незаконное» рождение никак не отразилось на детях.

Он обладал сильной волей и настойчивым характером. Ущемленность в гражданских правах словно придавала ему упорства. Деятельный, смышленый, но лишенный возможности нормально учиться, Клавдий Федорович мальчишкой разбирал корреспонденцию на петербургском почтамте, потом поступил на Николаевскую железную дорогу и, начав служить кассиром товарной конторы, за сорок лет достиг высокого поста заведующего движением Московской окружной железной дороги. Его удивительное трудолюбие бросалось в глаза всем. В одной из ранних его анкет было замечено: «Способностей выше средних. Делом очень интересуется. К младшим подчиненным очень требователен, а к старшим подчиненным относится более снисходительно, чем желательно. С сослуживцами равными себе и со старшими уживчив». Выбившись из бедности, сделав столь успешную карьеру, Клавдий Федорович, надо полагать, особенно дорожил и гордился тем, что в 1901 году его пожаловали званием потомственного почетного гражданина города Санкт-Петербурга.

Среднего роста, худощавый, Клавдий Федорович казался хрупким, но здоровье у него было отличное.

В семье не помнили, чтобы он когда-нибудь болел, несмотря на то, что он много работал и ночами занимался самообразованием. Двадцати лет он сдал при гимназии экзамен на домашнего учителя, и, когда стали подрастать его старшие сыновья Анатолий и Владимир, сам преподал им начальные уроки русского языка, арифметики и географии, — изо дня в день связанный на железной дороге с географией «прикладной», он питал к ней, кажется, особое пристрастие. Зная по себе, каково быть самоучкой, Клавдий Федорович мечтал дать детям классическое образование.

А семья у Арсеньевых была большая: четверо сыновей, пятеро дочерей, еще приемная дочь, две бабушки и, наконец, хозяйка дома Руфина Егоровна, едва поспевавшая со своим семейством управляться.

«Детей было много, — вспоминал Арсеньев, — когда вся семья садилась за стол, мать просто считала число голов, и, если одной головы не хватало, она спрашивала, кого нет, и мы сами называли отсутствующего...»

Руфина Егоровна — в девичестве Кашлачева — была «дочерью вольноотпущенного» и родилась в 1845 году в селе Нижневоскресенском на границе Нижегородской и Костромской губерний; отец ее служил в лесничестве; она ходила в деревенскую церковноприходскую школу; когда с братом Иоилем они перебрались в Петербург, Руфина Егоровна стала держать крохотную мастерскую дамского платья, закрывшуюся вскоре после ее замужества. Иоиль Егорович много лет работал на Николаевской железной дороге писцом, агентом и много лет дружил с Клавдием Федоровичем Арсеньевым. Породнившись, они близко сошлись домами, и дети их воспитывались вместе.

Из воспоминаний можно узнать, что в раннем детстве Арсеньева определяли в «частный пансион» сестер Целау, небольшое заведение рядом с квартирой Арсеньевых, которое содержали две чопорные старые девы, за плату присматривавшие за соседскими детьми. «Когда отдавали меня туда на воспитание, — вспоминал Арсеньев, — я никак не мог понять, чего от меня хотят. Чего только со мной ни делали для того, чтобы заставить учиться, но ничего не могли поделать». По его словам, он не отличался хорошей успеваемостью, был большим шалуном; и когда вслед за тем поступил во Владимирское четырехклассное городское училище, видимо, мало что изменилось.

Игры с братьями в путешественников пли индейцев и всякие проказы увлекали подростка куда сильнее, чем учеба. Он был рассеян, несобран, любил фантазировать и рисовать. В семейных воспоминаниях настойчиво повторяется рассказ о рисованных человечках, которыми он населял страницы книжек, учебники географии и истории; читая приключенческие книжки, он продолжал и пересказывал их на собственный манер: карандашом на листках почтовой бумаги делал серию рисунков без подписей, и, если перелистать стопку таких рисунков, расположенных в нужном порядке, получалась своего рода повесть...

Судя по всему, Арсеньев в детстве не очень-то ладил со школьными порядками. Он словно заранее «отыгрывался» перед судьбой за те строгости военного и житейского регламента, какие ждали его в будущем, и его детские пристрастия и интересы формировались не столько педагогическими программами и внушениями, сколько «посторонними занятиями». Особое место в числе этих занятий, когда Арсеньевы и Кашлачевы стали проводить лето в селе Тосно под Петербургом, заняли прогулки в лес, рыбалка. Тут, как любят подчеркивать мемуаристы, у Арсеньева «пробудился интерес к природе», а говоря проще, его радовало это вольное, веселое раздолье, дававшее естественный выход его детской энергии.

Среди родственников в Тосно находился Иоиль Егорович Кашлачев, дядя Иоиль, тихий, мечтательный человек, о котором Арсеньев впоследствии всегда тепло вспоминал. Иоиль Егорович вырос в лесничестве и — в противоположность Клавдию Федоровичу, разводившему канареек и комнатные цветы, по не имевшему склонностей ни к охоте, ни к рыболовству, — хорошо разбирался и в деревьях, и в травах, и в грибах, узнавал птиц по крику, умел и рыбачить, и охотиться, а главное — чувствовал прелесть этой жизни, понимал ее красоту и был способен приобщить к этой красоте своих сыновей и племянников.

Как вспоминал Александр Клавдиевич Арсеньев, дядя Иоиль по субботам собирал ребят и отправлялся с ними в ночь на рыбную ловлю. За ухой у костра он рассказывал ребятам о своем детстве, о путешественниках, про которых сам любил читать, пел песни. Ребята слушали его, засыпали, и в сновидениях рассказы дяди Иоиля путались у них с тем, что они уже успели узнать из книжек Майн Рида и Жюля Верна; романтика неведомых странствий мешалась в их сознании с преданиями о соседнем Трофимовом ручье, из которого по ночам выходил утонувший пастух Трофим и набрасывался на зазевавшихся прохожих...

Когда Владимир перешел в четвертый класс, он вместе с братьями Кашлачевыми, рассказывает Александр Клавдиевич, совершил первый свой «поход»: «На дядином челноке «Стрела» они спустились по реке Тосно до Мариинского канала, а затем по реке Волхов вошли в озеро Ильмень...». Длился поход восемнадцать дней.

Клавдий Федорович Арсеньев, отец писателя

В. Арсеньев 1890-е годы

Этому событию биографы будущего путешественника склонны придавать особое значение.

Мемуаристы и биографы вообще часто, сами того, может быть, и не желая, поддаются некоему гипнозу и невольно подбирают и выстраивают факты, призванные доказать, что уже в раннем детстве Арсеньев грезил путешествиями. А так ли это? Иногда приходится читать, что, посетив маленьким мальчиком Кунсткамеру и Зоологический сад, где по вечерам устраивалась феерия «Вокруг света» по Жюлю Верну, Арсеньев тут же задался целью побывать в «чужих странах» и «решил выполнить это намерение, как только сделается взрослым». Даже ссылки на самого Арсеньева здесь едва ли убедительны. Мальчик, игравший в индейцев и любивший многодневные прогулки, мог и не стать знаменитым натуралистом. Целеустремленность, которой он так потом отличался, далась ему явно не сразу и не без труда.

В детстве Арсеньев был импульсивен, подвижен, непоседлив, от бабушки Аграфены Филипповны унаследовал до конца дней легкую, летящую походку. Ему нравились веселые игры и костюмированные вечера. Природа, как и отца, наделила его неугомонным темпераментом, немалой энергией, и строгому Клавдию Федоровичу стоило труда направить мальчишескую энергию в должное русло.

Нужно сказать, что школьные годы Арсеньева не совсем ясны: документов известно мало, семейные свидетельства разноречивы.

Тарасова в связи с этим пишет в частном письме: «Одни «вспоминатели» утверждают, что он учился последовательно в пансионе сестер-немок Целау, в начальной трехклассной школе, в городском четырехклассном мужском училище, в реальном училище, в юнкерском пехотном училище. Другие — только в пансионе Целау, в реальном училище и в юнкерском. Третьи — в пансионе, гимназии и юнкерском училище. Четвертые — в начальной школе, городском училище и в юнкерском». Очевидно, дети Клавдия Федоровича Арсеньева после пансиона Целау или минуя его, «как и большинство мещанских детей в то время, шли обычным ходом: начальная трехклассная школа, городское четырехклассное мужское или женское училище, а там уж кто как может — одни в гимназию (меньшинство), другие — в реальное училище, третьи сдавали экстерном за среднее учебное заведение». Об Арсеньеве достоверно известно, что он окончил Владимирское четырехклассное городское мужское училище, «некоторое время (скорее всего в 1885 — 1886 годах) вместе со старшим братом Анатолием учился в петербургской Пятой гимназии (у Аларчина моста). Оба брата вышли из нее до окончания курса, причем Анатолий был исключен по определению Совета 29 января 1886 года из четвертого класса «за неодобрительное поведение», а о Владимире ничего не известно кроме того, что в списках окончивших он не значится».

Школьные годы у сыновей Клавдия Федоровича выдались негладкими. Такова уж, видно, была их общая с ним судьба, как ни старался он ее переломить. По словам Веры Клавдиевны Арсеньевой, «отец был строгий, горячего нрава, справедливый и умный человек», больше всего хлопот ему доставляло воспитание старших сыновей. С классическим образованием у них ничего не получилось: Анатолий, не кончив гимназию, попал в мореходное училище и впоследствии стал капитаном дальнего плавания, а Владимир преодолел вереницу преград, пока обрел свое истинное призвание. Во всяком случае, двери университета остались для него закрытыми еще и потому, что Клавдий Федорович в ту пору еще не выслужил своих гражданских титулов.

Клавдия Федоровича, как рассказывают о нем, всю жизнь точил преподавательский червь. Он долгие годы собирал библиотеку, в первую очередь классиков, и стремился приохотить детей к хорошему чтению, привить им любовь к русскому языку. Он сам читал детям вслух Толстого и Тургенева, Гоголя и Некрасова, Никитина и Островского; дети увлекались сказками «Тысяча и одной ночи», «Робинзоном Крузо «₄ романами Жюля Верна и Фенимора Купера; водились в доме журналы — «Вокруг света» и семейно-солидная «Нива». Все это Арсеньев читал мальчишкой. Однако годам к шестнадцати он утратил пристрастие к приключениям, не слишком обращал внимание на расхожую беллетристику, игнорировал газеты и занялся самостоятельным чтением.

Среди первых книг, прочитанных Арсеньевым, по его признанию, «от переплета до переплета», были сочинения английского писателя Самуила Смайльса (1816 — 1904), в частности его довольно известная тогда в России «Самодеятельность». Эта книга соединяла в себе разного рода мысли о воспитании с рассказами о знаменитых людях и представляла собой некий морально-этический катехизис, адресованный прежде всего юношеству. Сегодня нравственно-популяризаторские сочинения Смайльса покажутся излишне резкими в своей назидательности, исторически ограниченными в своем житейском практицизме, однако подросток тех лет и той среды имел все основания воспринимать их как руководство к действию.

Как сильно повлиял на Арсеньева Смайльс в тот момент, судить трудно, но и совсем не заметить следов его влияния нельзя.

К чему звал Смайльс?

Если говорить коротко, — к гармоническому развитию личности путем самонаблюдения, самообразования, самовоспитания.

«Самообразование, — писал он, — заключается в развитии всех сторон человеческой природы, как физической, так и духовной и умственной. Эти три главные способности человека должны быть тщательно развиваемы для того, чтоб были в состоянии взаимно дополнять друг друга. Если вы станете развивать только физическую сторону, то получите атлета или дикаря; если обратите исключительное внимание на нравственную силу, то воспитаете идеалиста, а если усилите развитие одних умственных способностей, то получите больного чудака или сумасшедшего. Вполне развитым человеком, в обширном смысле этого слова, может назваться только тот, в ком одинаково выработаны все эти три стороны его натуры». К тому, как этого добиться, и направлены советы Смайльса. Исполненный веры в могущество человеческой натуры, он имеет в виду, что называется, массовое воспитание и обращается к людям самым обыкновенным, желая открыть им пути к совершенству.

«Основанием всякого истинного величия характера, — пишет Смайльс, — может служить только твердая решимость в достижении возвышенных целей. Одна лишь энергия характера дает человеку возможность проложить себе путь через томительный труд и сухие подробности обыденной работы, и вообще в каждом жизненном положении сообщает ему силу двигаться вперед». Для достижения успеха «не столько нужен особенный талант, сколько определенная решимость», желание «упорно и энергически работать». И поэтому «центральной способностью в человеке» следует считать силу воли.

Смайльс испытывал «большое доверие к обыкновенным человеческим способностям, усиленным лишь необыкновенным прилежанием». Гений без труда, считал он, не что иное, как «немой оракул». Готовность же «всецело отдаваться известному делу и аккуратность» — коренные условия жизненного успеха.

В том же духе воспитывал своих детей и Клавдий Федорович Арсеньев: он-то хорошо знал цену и пользу «необыкновенного прилежания».

Смайльс учил непокорности, предполагая не борьбу с обстоятельствами, а умение наилучшим образом использовать их для собственного благополучия; учил предприимчивости, не забывая о христианских заповедях. Это вполне отвечало взглядам Клавдия Федоровича.

Если бы сын стал на отцовскую стезю, он мог добиться на коммерческой службе немалых успехов. Но Арсеньев сделал из сочинений Смайльса и внушений отца свои выводы и предпочел искать другое поле деятельности.

Причем и здесь сказалось домашнее воспитание: семья Клавдия Федоровича, уже в силу происхождения, настроена была демократически, патриотизм Арсеньевых был исконным, интерес к простонародной жизни возникал у них сам собой, а чувство долга и гражданской самостоятельности отец настойчиво прививал детям с ранних пор.