Он хотел назвать свою главную книгу — «Страна Удэхе».

Предполагалось, что она станет его итоговым, капитальным трудом по этнографии, включающим как минимум два тома. Первый том, собственно этнографический, автор намеревался посвятить исследованию миросозерцания, характера, общественного уклада, быта и нравов удэхейцев, их религии, обычаям, обрядам, — словом, свести здесь воедино свои многолетние наблюдения над жизнью столь полюбившегося ему таежного народа. А во втором томе намечалось поместить материалы по фольклору, грамматике и словарю удэхейцев, — так что вся работа должна была иметь строго научный профиль.

История этого арсеньевского замысла весьма драматична. Она внимательно изучена Тарасовой, которая проследила эту историю, кажется, во всех ее перипетиях.

Впервые название «Страна Удэхе» появилось в бумагах Арсеньева в конце 1921 года. Желая написать книгу под таким названием, ученый обратился в Петербург к Ольденбургу и Комарову с просьбой помочь ему совершить экспедицию по Уссурийскому краю со специальным заданием — закончить сбор материалов по удэхейцам. Осуществить такую экспедицию не удалось. В середине двадцатых годов, страдая от чрезмерной административной загруженности, Арсеньев почти всякий раз упоминал в письмах о «Стране Удэхе», а Штернбергу в декабре 1923 года писал: «От удэхе, которых лет 25 тому назад насчитывалось около 2000 человек, теперь не наберется и 300. Мне надо торопиться. Лет через 10 я буду стар, а их уже, наверно, не будет». Арсеньев, говоря такие слова, явно сгущал краски и относительно себя, и относительно удэхейцев, но, как справедливо замечает Тарасова, «мысль о том, что он не успеет довести до конца свою исследовательскую работу по этнографии, тревожила его, не давала покоя».

Готовясь к всесоюзной переписи 1926 года, Арсеньев закончил две небольшие работы: статью «Тазы и удэхе», предназначавшуюся в помощь регистраторам переписи, и брошюру «Лесные люди удэхейцы». В связи с этим он обращался к Штернбергу в апреле 1926 года: «Написал я брошюру, которую озаглавил «Лесные люди-удэхейцы». Это популярное изложение в сокращенном виде того большого труда, который я готовлю к печати. Этим летом я, вероятно, от Дальн. Стат. Бюро отправлюсь на перепись туземцев в Уссурийском крае и попутно закончу свои работы по удэхе, о которых я Вам писал раньше. Прежде чем выпустить в свет этот большой труд, я хотел просить Вас просмотреть его и взять на себя его редактирование. Вы сделаете где надо поправки, примечания, дадите мне советы — и тогда я под Вашей редакцией выпущу его в свет. Вот это моя к Вам первая просьба».

В 1926 — 1927 годах, находясь в упоминавшихся уже экспедициях в район Анюя и по маршруту Советская Гавань — Хабаровск, Арсеньев продолжал заниматься этнографическими наблюдениями, но тем не менее работа над монографией подвигалась медленно.

В эти годы, как сообщает Тарасова, Арсеньев составлял отчет об экспедиции 1926 года и вычерчивал карты маршрутов, писал работы «Ледниковый период и первобытное население Восточной Сибири», «Быт и характер народностей Дальневосточного края», напечатал за два года восемь статей и докладов по вопросам хозяйственного освоения Дальнего Востока, трудился над книгами «В горах Сихотэ-Алиня» и «Сквозь тайгу», опубликовал исправленное издание «В дебрях Уссурийского края» и еще предполагал написать к осени 1927 года работу в 60 страниц «Передвижение народов на востоке Азии в древнейшие времена».

«Если из этих двух лет, — пишет Тарасова, — вычесть время, затраченное на экспедиции, на педагогическую, организационную и общественно-административную работу, на поездку в Японию в октябре–ноябре 1927 г., на ведение огромной служебной и личной переписки, которая сама по себе тоже является литературным трудом, то получится такой итог, который вряд ли позволит предположить, что у Арсеньева для работы над монографией об удэгейцах оставалось хоть какое-то реальное время».

И в последующие годы ситуация мало изменилась.

В 1928 году Арсеньев сперва должен был сдать официальный отчет об экспедиции по маршруту Советская Гавань — Хабаровск, затем хотел засесть за «физико-географическое описание северной части Уссурийского края», потом — за «Путешествие на Камчатку в 1918, 1922, 1923 гг.» и только после этого, «если обстоятельства сложатся благоприятно», намеревался сосредоточиться на «Стране Удэхе». Тогда же он консультировал первые этнографические фильмы о Дальнем Востоке — «Лесные люди» и «По дебрям Уссурийского края»; ездил лечиться на Кавказ, опять наведался в Москву...

Дело с монографией у него, судя по всему, не слишком продвинулось вперед, однако он, видимо, уже всерьез занялся ее писанием.

В письме Н. В. Кюнеру от 8 декабря 1928 года, которое цитирует Тарасова, Арсеньев вроде бы не столько обращался к адресату, сколько в очередной раз подстегивал себя: «Все мои предшествующие работы и статьи, — исповедовался он, — являются не более как подготовительными материалами для основной моей работы «Страна Удэхе». Эта монография — цель моей жизни. Если бы мне не удалось ее издать, я счел бы это большой личной катастрофой. За 27 лет мне удалось собрать такие материалы, которые уже вновь собрать не удастся... Итак, закапчиваю сбор своих материалов, сверяю свои записи, проверяю словари, систематизирую и... пишу. Работа эта меня очень увлекает».

К этому времени умер Штернберг. Для Арсеньева это была поистине невосполнимая утрата. «Смерть Л. Я. Штернберга, — писал Арсеньев Богоразу, — меня очень огорчила. Я сильно расстроился и долго не мог успокоиться. В лице его я потерял человека, к которому был сердечно расположен. Я потерял руководителя и друга. Я почувствовал себя покинутым, одиноким».

«Страну Удэхе» Арсеньев решил посвятить памяти Штернберга и продолжал работать над ней.

Летом 1930 года в письме к Аристову Арсеньев писал: «Если я проживу еще несколько лет и если я закончу три научных труда: 1) Страна Удэхе, 2) Древности Уссурийского края и 3) Теория и практика путешественника, я не буду жалеть жизнь, не буду цепляться за нее».

А едва ли не за неделю до собственной смерти Арсеньев в служебном письме извещал о своих планах: «Перед тем как приступить к окончательной обработке материалов, мне надо еще один раз съездить к удэхе и на местах проверить свои записи за прежние годы... В начале 1932 года мои рукописи объемом в 20 печатных листов будут набраны на пишущей машинке».

Монография «Страна Удэхе» так и не была полностью написана.

Не сохранилось сколько-нибудь цельных рукописей, относящихся к этой многолетней работе, — лишь наброски планов и этнографические материалы в дневниках. В архиве Приморского филиала Географического общества еще в сороковых годах должна была находиться «папка 64», обозначенная в инвентарной книге как «Удэхейцы. Заметки. Машинописная рукопись. 194 листа». «Но после 1946 г., — сообщает Тарасова, — папка 64 из фонда исчезла. О ее дальнейшей судьбе сведений не имеется».

Такова участь самого заветного арсеньевского замысла.

Можно ли при этом считать, что Арсеньев действительно, как ему представлялось, потерпел в жизни духовную катастрофу?

Совершенно очевидно, что нет.

И не потому только, что творчество его многогранно, а результаты его практической работы весьма значительны.

Как замечал академик В. И. Вернадский: «Не в массе приобретенных знаний заключается красота и мощь умственной деятельности, даже не в их систематичности, а в искреннем ярком искании...»

Такое искание — искреннее и яркое — всегда сопутствовало Арсеньеву, и никем не подсчитано, на что он потратил больше усилий: на свои труднейшие таежные походы или на подвижничество духовное...

И еще одну неоценимую жизненную победу принесла Арсеньеву его долголетняя преданность удэхейцам.

По словам профессора В. М. Савича, участника поздних арсеньевских экспедиций, на Дальнем Востоке и в Сибири у Арсеньева была «своя особая слава, и почти легендарная: это просто-напросто слава доброго человека». Создали и утвердили эту «славу доброго человека» в первую очередь уссурийские аборигены, отношения с которыми у Арсеньева были поистине братскими.

«Лесные люди», долгие годы знавшие Арсеньева, видели в нем благородного, справедливого, чуткого человека, всегда готового прийти им на помощь, видели в нем своего защитника и ходатая и обращались к нему с открытым сердцем, зная, что он поймет их и сделает для них все, что в его силах.

В декабре 1925 года группа орочей и тунгусов писала Арсеньеву: «Просьба орочей с Тумнина и тунгусов с Сюркума исходатайствовать в сел. Дата кооператив. Это поручаем мы, орочи, Вам как другу и брату орочей. Вот наша просьба — открыть свой кооператив».

В июле 1926 года орочи Советской Гавани, рек Тумнина и Копи обращались к Арсеньеву: «Письмо Ваше получили, очень ему обрадовались. Мы уже потеряли надежду увидеться с Вами, но не забывали Вас, всегда питали надежду увидеться с Вами. И вот паша надежда оправдалась, хотя мы и не видим Вас, но слышим. Когда мы получили известие через Майданова, мы все бросили свои работы и поспешили узнать, какие Вы пишете новости. Мы всегда были благодарны и сейчас остались такие же, и по первому Вашему зову все пойдем, куда прикажете. Только Вы один человек, который нас не обманывал и всегда помогал и учил хорошему. Мы сейчас очень нуждаемся, как, например, в продуктах, в одежде и в оружии, все обносились, многие из нас остались без оружия, а также и без провизии. Вы в письме подаете нам руку помощи, мы с большой радостью примем от Вас помощь, но в будущем постараемся отслужить эту помощь, если встретимся с Вами. Мы хотели послать к Вам человека, чтобы он рассказал Вам об нашей жизни, но на проезд не имеем средств, да и не знакомы с проездом, а поэтому пишем Вам письмо...»

Орочи, удэхейцы, тунгусы писали Арсеньеву письма, излагали ему свои заботы и приезжали к нему за советом и помощью.

В «Воспоминаниях», хранящихся в семье Аристова, Арсеньев рассказывает, как однажды Александр Намука и Прокопий Хутынка около двух месяцев по горам и тайге добирались к нему в Хабаровск с реки Тумнина, проделав путь в семьсот километров. Дождливым утром он увидел из окна своей квартиры двух орочей, не решавшихся рано будить его. Расспросив их обстоятельно о житье-бытье, выслушав их жалобы, Арсеньев направился с орочами в Далькрайисполком, где Комитет по малым народностям Севера «удовлетворил их просьбы, снабдил продовольствием, дал денег на дорогу и вообще оказал большое содействие».

В другой раз Арсеньев после встречи со своими таежными друзьями писал работнику Владивостокского краеведческого музея: «Податели моего письма орочи с р. Тумнина Александр Джуанка, Тихон Бутунгари и Михаил Намука прибыли в г. Хабаровск сухопутьем через Сихотэ-Алинь. Дальревком принял в них большое участие и дал деньги для отправки их по железной дороге в г. Владивосток и далее пароходом по морю. Эти люди являются моими большими друзьями. Я очень обязан им по прежним моим путешествиям. В настоящее время они впали в бедность... Убедительно прошу Вас, примите участие в этих трех орочах, приютите их где-нибудь у себя в Музее... Вообще рекомендую Вам подружиться с этими людьми, быть может, и Вы попадете когда-нибудь на р. Тумнин, и тогда Вы найдете тоже приют. Во Владивостоке у орочей никого знакомых нет, и они беспомощны, как дети...»

И не только орочи, и не только за реальной помощью обращались к «доброму человеку» Арсеньеву, не сомневаясь в его ответном добросердечии.

«Прошу Вас, Владимир Клавдиевич, — писал ему таежный житель Олимпий Черепанов, — указать нам, где находится теплый ключ Поуланте, о котором Вы писали в уважаемой нами Вашей книге «В дебрях Уссурийского края», когда Вы пошли через Сихотэ-Алинь. Мы уже два раза принимались отыскивать, но не нашли ничего, наверно ищем не в том месте. Притом посылаю Вам свое глубочайшее почтение, также равно и всему Вашему дорогому семейству желаю телесного здравия. Владимир Клавдиевич, за Вашу книжицу все, кто только прочитает, приносят великую благодарность Вам. И мы часто поминаем Вас и ценим Ваш труд, который Вы переносили, терпели в душных, в темных лесах и непроходимых местах. Притом пишите, что у Вас новое, как мы от деревни живем далеко, ничего не слышим и редко случается в ней быть».

Самые простые люди, вообще мало бравшие книгу в руки, искали у Арсеньева и сердечной теплоты, и практического совета, и житейской поддержки.

В октябре 1927 года писатель получил, например, такое письмо: «Дорогой Владимир Клавдиевич! Мы, рабочие Селемджинской экспедиции, совместно с нашим товарищем начальником приносим Вам наше большое спасибо за доставленную радость, которую мы все получили, слушая в длинные осенние вечера и в дождливые дни Ваши путешествия, изложенные в книге «В дебрях Уссурийского края», которую нам читал тов. Уманцев. Греясь у печки в палатке, мы забывали наше утомление и вместе с Вами путешествовали в далеком Сихотэ-Алине, наши лишения, наши трудности, наш голод мы сравнивали с Вашими, усиленно обсуждая отдельные моменты путешествия, мы находили много общего, и это радовало нас и помогало без всякого ропота их переносить. Ваше трогательное отношение к Дерсу и туземцам вообще и нас заставило внимательней относиться к тем тунгусам, которых мы встречали на своем пути...»

Это письмо тех, кто работал в условиях, вероятно схожих с условиями арсеньевских походов. Но профессия, образование, возраст и даже вкусы не имели здесь решающего значения.

Вот что писал Арсеньеву в 1926 году Г. Виноградов: «Разрешите сделать заметку о судьбе Ваших «Дебрей» в Иркутске. Я купил их для своего кабинета (кафедра русской этнографии) и стал знакомиться. Уже конец академического года, я устал, часто лежу. В эти моменты мой сын, мальчуган 14 лет, читает мне Ваши «Дебри», бабушка его, неграмотная старушка 70 лет, слушает с поразительным вниманием. Три поколения заинтересовались — каждое по-своему, но одинаково глубоко, от неграмотной старушки до профессора! Прекрасная книга!»