Переписка с Горьким, обнимающая более двух последних лет жизни Арсеньева и оборвавшаяся с его смертью, имеет свою предысторию.
Летом 1927 года на Капри побывал П. Коган, который рассказывал, что в беседе с ним Горький «как-то по-своему, без того шаблона, который чаще приходится встречать», говорил о Советской России, и «больше о частностях, чем о целом, чаще о провинции, чем о столицах, больше о незаметных явлениях, чем о красочных, потрясающих моментах нашей эпохи». В его речи, замечал Коган, неожиданно выдвигались на первый план факты, о которых меньше всего думаешь, и приобретали глубокий смысл. И далее Коган писал: «Заговорив о современной русской литературе, он начал с книги некоего Арсеньева... Он говорил долго и с увлечением об этом «сочетании Брема и Купера», говорил, что необходимо ее переиздать, что она изображает природу и жизнь изумительную и малоизвестную. От нее он перешел к работам по краеведению, к народам Союза, которые только теперь начали проявлять свое лицо и которые внесут великие богатства в сокровищницу литературы».
Арсеньев об этой беседе прочел в прессе и 4 января 1928 года написал Горькому письмо:
«Глубокоуважаемый Алексей Максимович!
Лето прошлого 1927 года я был в экспедиции по маршруту Советская Гавань — г. Хабаровск. Этот маршрут я совершил в 116 дней. По окончании его я был командирован в Японию в составе научной делегации от Дальневосточного края. В начале декабря я возвратился в г. Владивосток и на столе у себя нашел много писем, журналов и газет. Среди последних было несколько московских и ленинградских. В них была помещена статья президента Академии художеств П. С. Когана, посетившего Вас в Италии летом 1927 года. П. С. Коган говорит, что Вы дали очень лестный отзыв о моей книге «В дебрях Уссурийского края».
Цель моего письма поблагодарить Вас за этот отзыв. Во-вторых, я хотел спросить Вас, имеете ли Вы мою книгу или нет? В 1921 году я написал «По Уссурийскому краю» (280 стр.), а в 1923 году — «Дерсу Узала» (235 стр.). Книга, которую Вы читали, представляет из себя переработанное и сокращенное издание первых двух, которые изданы были очень плохо, но богаче содержанием. Сейчас «В дебрях Уссурийского края» печатается во втором издании. Я ее выправил и пополнил...
В настоящее время я пишу еще одну книгу «В горах Сихотэ-Алиня», которая явится продолжением «В дебрях Уссурийского края». «Книжное дело» на Дальнем Востоке уже вперед закупило мою рукопись.
На этих днях вышлю Вам «Быт и характер народностей Дальн. Вост. края».
Я нахожусь в г. Владивостоке... Весь 1928 год я просижу за письменным столом и закончу обработку части своего материала, собранного во время путешествий по Восточной Сибири...
С искренним уважением Ваш поклонник В. Арсеньев».
Уже 24 января Горький ответил Арсеньеву письмом, где содержались приведенные слова об арсеньевском таланте, и там же Горький писал: «Разумеется, я буду очень рад получить второе издание этой чудесной книги от автора, но, кроме того, я Вас прошу сказать «Книжному делу», чтобы мне выслали еще два экземпляра. Это — для знакомых, которые брали у меня первое издание и так же влюбились в книгу, как я. Почему Вы не предложите Госиздату издать этот Ваш труд? Важность его так же неоспорима, как и красота. У Вас, вероятно, есть фотографии, книгу можно иллюстрировать. Подумайте, какое прекрасное чтение для молодежи, которая должна знать свою страну. Посылаю Вам мою книгу. Будьте здоровы. А. Пешков».
Так завязалась их, столь значимая для Арсеньева, переписка, несомненно повлиявшая на литературное и общественное признание его книг.
И, что не менее существенно, эта переписка сообщила Арсеньеву немалый заряд самообладания и уверенности в себе, в чем он так нуждался, поскольку время с момента опубликования «Дерсу Узала» в 1923 году до горьковского отзыва в 1927-м было для писателя сложнейшим жизненным периодом по причине самых разных обстоятельств.
В первой половине двадцатых годов Арсеньев находился на грани духовного кризиса. Ему порою казалось, что его научная деятельность может пойти прахом, он был не в силах внутренне сосредоточиться на главном — на своем творчестве, не в силах отрешиться от ненавистной ему житейской прозы и всякого рода интриг. Человек незаурядного общественного темперамента, что в дальнейшем еще не раз было доказано, Арсеньев мечтал уйти в себя, замкнуться, готов был, по его словам, «на всякие жертвы, на голодовки, на одиночное заключение, на все уступки, на выход в отставку», только бы не оставаться на административной работе, отнимавшей у него все дни.
В конце 1923 года, возобновляя после гражданской войны связи со Штернбергом, Арсеньев писал ему, что мечтает вернуться к обработке своих научных материалов, «интересных и оригинальных», но для нормальной работы не имеет соответствующих условий.
Во-первых, у него семья и ему необходим «постоянный кусок хлеба», «опасения потерять службу, быть уволенным неожиданно и без объяснения причины заставляют вечно быть настороже, искать других заработков», а для научной деятельности, как известно, потребно «прежде всего спокойное состояние духа».
Во-вторых, не хватает времени. «После 14-часовой работы, — делился своими тяготами Арсеньев, — приходишь домой совершенно усталым. В одиннадцатом часу ужинаешь, пьешь чай и сразу же начинаешь клевать носом. Я из опыта знаю, — писал он, — что для того, чтобы хоть маленько обработку материалов двинуть вперед, нужно два с половиной часа ежедневно, при условии, если работаешь каждый день с точностью механизма часов. Этого мало — для того, чтобы начать работу, материал, собранный за 20 с лишним лет, необходимо систематизировать, а на эту работу нужна по крайней мере неделя, да такая, чтобы от стола никто не отрывал. Для работы по этнографии недельного отпуска не дадут, — досадовал Арсеньев на свое начальство. — На этот товар, говорят они, ныне нет спроса...»
А непременному секретарю Академии наук Ольденбургу в письме от 21 октября 1925 года Арсеньев сообщал: «Я вот уже с 1918 года ничего не пишу. И я боюсь, что если еще два года я не буду писать, то я совсем брошу обработку своих материалов. Мне сейчас 53 года, хотя я чувствую себя здоровым и бодрым, — энергию я еще не потерял. В такие годы не мешает подумать и о том, что старческая дряхлость станет быстро и прогрессивно овладевать организмом. Работать мне осталось какие-нибудь 10 лет, а потом, под какой угодно пресс положи — ничего уже не выжмешь. Вот я и надумал уйти от общественно-административной работы... Я не прочь взять маленькое дело, маленькую службу вроде подшивания бумаг в архиве, лишь бы у меня с трех часов дня было время для своих любимых занятий. Ведь это цель моей жизни...»
Это характерные признания.
Будучи человеком военной закалки и дисциплины, человеком педантичным, Арсеньев давно уже привык ценить на вес золота каждую свободную неделю, каждый случайный час, зная, сколь дорог он ему для научных исследований. Он ничего не умел делать спустя рукава. Он всегда чувствовал себя полностью ответственным за всякое, даже самое незначительное, поручение. Теперь же время вроде бы утекало между пальцев, полезной работы оставалось каких-нибудь десять лет, а еще столько нужно было успеть.
Однако несмотря на такие настроения, общественная деятельность Арсеньева была весьма активной.
Если заглянуть в его «послужной список» тех лет, можно узнать, что в январе 1923 года Арсеньев приказом по Дальрыбе, где он состоял на службе с 1918 года, был назначен «заведующим островами и морскими звериными промыслами Дальнего Востока». В вопросах охраны морского зверя и в делах экономического освоения районов Севера Арсеньев пользовался большим авторитетом и в 1924 году был вызван в Москву для участия в создании акционерного общества по хозяйственной эксплуатации Камчатки.
Арсеньев проработал в Дальрыбе (последние месяцы по совместительству) до марта 1925 года. Весной 1924 во Владивостоке в Географическом обществе произошли события, во время которых «университетская группа» Общества пыталась необоснованно скомпрометировать Арсеньева, о чем он с возмущением писал в Ленинград президенту Общества Шокальскому.
Осенью 1924 года Арсеньев покинул Владивосток и принял директорство в Хабаровском краеведческом музее, которым он прежде руководил, с 1910 по 1918 год. Однако и Хабаровск встретил его не совсем приветливо, и жить ему пришлось здесь в весьма неблагоприятных условиях.
«Лично я, прибывши в г. Хабаровск 1 ноября прошлого года, — писал он в Дальоно 7 апреля 1925 года, — временно поместился за занавеской в проходной комнате гражданина Бабикова. В качестве углового жильца в столовой я живу и по сие время. Такого рода обстановка не дает возможности работать по вечерам. Вместе со мной, в том же углу за занавеской, уже в течение трех месяцев живет зампредседателя Камчатского губревкома т. Ларин. Семья моя, состоящая из четырех человек, занесенных в страховую книжку, вынуждена жить в г. Владивостоке, т. к. я не могу выписать ее сюда, в Хабаровск, за неимением квартиры. Это обстоятельство принуждает меня жить на два дома, вызывая двойные расходы...»
Такое положение, разумеется, не могло продолжаться долго. Арсеньев жил в Хабаровске, что называется, на перекладных, скучал по семье; командировки по краю и поездки в столицы его изматывали; внешне он держался бодро, виду не подавал, но в письмах своих зачастую изливал душу, ища сочувствия и понимания. Письма приносили ему желанную внутреннюю разрядку, служили своеобразным автокомментарием его духовных устремлений, позволяли исповедоваться перед собой и перед «далеким собеседником и другом». Желая облегчить сердце, Арсеньев не стеснялся порой даже с малознакомыми людьми делиться своими горестями и мечтами и жаловался на преследовавшую его усталость.
После посещения Москвы летом 1924 года Арсеньев писал своему однофамильцу:
«Глубокоуважаемый Василий Сергеевич! Шлю Вам привет с дороги. Пишу в вагоне, который сильно качает. Я имел большое желание побывать у Вас перед отъездом, но те поручения, которые добрые друзья надавали мне, связали меня по рукам и ногам. В Москве за покупкой книг в Торгохоту пришлось сходить четыре раза — и все так. Доклады, заседания, лекции то в Госплане, то в Тимирязевской академии совсем выбили меня из колеи. Когда отошел поезд от вокзала в Москве, я вздохнул как человек, освободившийся от непосильного бремени. У Вас в Москве я устал от беготни и суеты. Мне захотелось покоя так, как утомленный ищет сна. Я лег на свое место в вагоне и, убаюкиваемый качанием вагона, сладко уснул. И снилось мне, что я плыву на лодке по большой реке, а кругом лес, лес — чудный лес, где все величественно, спокойно, где силы природы проявляются в тишине, где нет сутолоки и суеты. Большие города и столица меня не прельщают; чем меньше людей, тем лучше, а где их совсем нет — там рай. Есть ли это усталость, навеянная революцией, или это стремление быть ближе к природе есть результат возраста? Быть может, то и другое? Кто знает, увидимся ли мы еще раз. От души желаю Вам здоровья и спокойствия душевного...»
А в следующем, 1925 году Арсеньев вновь приезжал в Москву по случаю двухсотлетия Академии наук и уже другому адресату писал, что чуть ли не прямо с поезда попал на торжественное заседание; празднества длились неделю; побывал он «в Кремле, в музее Троицкой Лавры, был в разных музеях Москвы, на разных банкетах, в Художественном театре, где играли лучшие силы, был на концерте, опере и на балете». Поездка потребовала и сил, и излишних расходов: приходилось «проводить время то с русскими, то с иностранными учеными, ехать то туда, то сюда, то в ресторан, то в кафе». «Без помпы — это куда скромнее и дешевле, — писал Арсеньев. — Я в Москве всегда устаю. Народу два миллиона. Сутолока невероятная...»
И все-таки обстоятельства складывались так, что Арсеньев, при всей его нелюбви к столичной жизни и при всем стремлении быть ближе к природе, подумывал в этот момент перебраться с Дальнего Востока в Ленинград.
Еще в 1921 году он был избран honoris causa профессором по кафедре краеведения и этнографии во Владивостокском пединституте, периодически читал лекции в разных городах и в самых различных аудиториях, вел преподавательскую работу, но нашлись люди, готовые обвинить его в том, что он «бывший офицер», «буржуйная белая кость», что у него нет «высшего образовательного ценза», он, дескать, «этнограф-любитель — и только». Если прибавить к этому оскорбительные интриги в Географическом обществе, «озорство и глупый формализм» со стороны служащих в музее, бытовую неустроенность Арсеньева, разлуку с семьей и чрезвычайную административную занятость, мешавшую научной деятельности, — если все это суммировать, то можно будет понять, что заставило Арсеньева обратиться к Штернбергу с просьбой взять его сотрудником в Ленинградский музей антропологии и этнографии.
В октябре 1925 года Арсеньев писал Штернбергу: «Как Вы знаете, я занимаю должности: 1) директора Хабаровского краевого музея; 2) зам. председателя Дальн. краевого отдела Русск. географ, общ. и по существу веду всю работу; 3) ученого секретаря кабинета народного хозяйства (музей прикладных знаний) и 4) состою в Отделе туземного Дальн. рев. комитета. Кроме того, вынужден бывать на многочисленных заседаниях. Все должности, занимаемые мною, поглощают времени 16 часов в сутки. Работа исключительно общественно-административная, к которой я не чувствую никакой склонности и которой чрезвычайно тягощусь... Музейную работу я наладил, деньги достал (отпустили 30 000 рублей), работников выписал, — словом, поставил на рельсы. Теперь общественно-административную работу может вести каждый человек, у кого в голове есть хоть какой-нибудь ум. Вот я и надумал уйти от большого дела к малому, чтобы иметь вечерами досуг для своих работ. Мне надо уехать из Хабаровска. Только отъезд может меня разгрузить от массы дел, ничего общего не имеющих с тем делом, которое у меня на руках уже 25 лет. Я даже совсем не прочь уйти в отставку, по боюсь, что меня тотчас же запишут в разряд нетрудящихся. Как Вы уже знаете, я подал заявление к Вам в Музей о зачислении меня в научные сотрудники... Одобряете ли Вы мой шаг?.. Если Вы, Лев Яковлевич, одобряете переход к Вам в Музей, то я прошу поддержать мою кандидатуру, если нет и посоветуете мне оставаться в Хабаровске — я останусь и, может быть, перейду на какую-нибудь другую службу в г. Владивостоке. Боюсь только, что меня не выпустят дальневосточные власти, но я буду домогаться освобождения...»
Тогда же, в октябре 1926 года, было принято постановление об избрании Арсеньева на должность научного сотрудника первого разряда Ленинградского музея антропологии и этнографии имени Петра Великого.
Но с Дальним Востоком Арсеньев так и не расстался.
Он возвратился во Владивосток и писал Азадовскому: «Из Хабаровска я уехал, потому что негде жить. 14 месяцев я прожил в проходной комнате за занавеской, лишенный стола, своей библиотеки, карт, дневников, рукописей и т. д. Когда я узнал, что меня намереваются изъять из Музея для административной работы, я убоялся этой премудрости и вышел в отставку... Мне еще рано садиться в Музей. Пока есть силы, хочу поработать в поле... Сейчас я состою в Дальневосточной экспедиции НКЗ по обследованию заселяемых пространств. В Академию наук для работы в Музее я решил не ехать. Остался в г. Владивостоке, где имею квартиру и все, что мне нужно для научных работ...» Это письмо было послано в ноябре 1926 года.
В 1927 году Арсеньев предпринял экспедицию, послужившую материалом для его книги «Сквозь тайгу».
А вернувшись из этой экспедиции, он, как уже говорилось, узнал о горьковском отзыве.
В 1928 году Арсеньев несколько раз писал Горькому, рассказывал ему о своей литературной работе, делился планами. Сообщал, что получил предложение публиковать свои труды в Госиздате, «Молодой гвардии», «Земле и фабрике»; что «Книжное дело» после проволочек наконец-то выпустило новым изданием «В дебрях Уссурийского края» — книгу, которую Арсеньев из-за ее адаптации расценивал ниже, чем «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» в первом варианте; спрашивал Горького, получил ли тот отправленные ему мелкие печатные работы, например статью «Шаровая молния», и т. д. Арсеньев старался не докучать Горькому письмами и в то же время связью этой очень дорожил и хотел хоть чем-нибудь оказаться для Горького полезным. Он всячески звал писателя на берега Великого океана и обещал быть его преданным «чичероне» в экскурсиях по уссурийской тайге.
В 1929 году Горький пригласил Арсеньева участвовать в журнале «Наши достижения», заказал ему статьи о Дальнем Востоке, а 23 сентября писал из Москвы: «Разрешите обратиться к Вам с таким предложением: необходимо, чтобы наш массовый читатель был ознакомлен — по возможности широко — с ходом культурного и промышленного роста всех областей Союза за истекшие 10 лет. С этой целью Госиздат решил выпустить серию областных сборников под общим титулом «Библиотека «Наших достижений». Такие сборники могут быть сделаны одним или несколькими авторами. Лучше, если несколькими, это придаст сборникам разнообразие, сделает материал более интересным для читателя. Оформление материала — живой очерк, не исключающий диалога. Так как очерки рассчитаны на внимание и понимание широких масс — язык очерков должен быть прост и ясен. Не возьмете ли Вы на себя труд создать сборники по достижениям Уссурийского края и сорганизовать еще два-три сборника по областям Дальнего Востока? Я усердно просил бы Вас принять участие в этой работе...»
Арсеньев с радостью на это предложение откликнулся и отвечал Горькому: «Уведомляю Вас, что сам я лично напишу статью. Мои познания Дальнего Востока сосредоточены главным образом на географии, этнографии и археологии страны. Материалы в виде отдельных статей я Вам буду высылать, но Вы сами просмотрите их и решите, куда их лучше направить: в Ваш журнал «Наши достижения» или в особый сборник о Дальнем Востоке».
Арсеньев договорился, что Т. М. Борисов даст для горьковского сборника статью о рыбном хозяйстве, И. Г. Мерный — об охоте на морского зверя, А. А. Строгий — о лесном хозяйстве и А. М. Ярмош — об экономике Дальнего Востока в связи с освоением. Кроме того, как сообщал Горькому Арсеньев, он хотел обратиться к специалистам в Чите, Благовещенске, Хабаровске, Никольске-Уссурийском, Охотске и Петропавловске. «Наметил я человек двенадцать, — писал Арсеньев, — но если из них шесть решатся взяться за перо, то и они смогут написать каждый по две-три статьи. Главным препятствием обычно служат опасения, что статьи работников с мест не совсем стилистически выдержаны — так сказать, некоторая конфузливость и неуверенность в своих способностях ясно и красиво излагать мысли на бумаге...»
Это поручение Горького увлекло Арсеньева, и он со свойственной ему энергией и исполнительностью принялся за организацию требуемых материалов.
Второго октября он извещал Горького, что выслал для журнала «Наши достижения» рукопись С. И. Бельдянинова о рисосеянии в Уссурийском крае, и в том же письме — это уже входило у него в привычку — жаловался на свою хроническую занятость, на то, что он не имеет возможности писать столько, сколько бы ему хотелось.
«По договору с «Молодой гвардией», — сообщал Арсеньев, — я должен к 1-му ноября сдать все свои прежние сочинения исправленными и дополненными материалами за последние годы. Этим я теперь и занимаюсь. Тороплюсь закончить рукописи и отправить их с экспрессом в Москву. Кроме того, я читаю в университете, в техникуме водного транспорта, имею большую и ответственную работу в Научно-исследовательском краевом институте для Переселенческого управления. Приходится работать с 8 утра до сумерек. Многочисленные заседания тоже поглощают много времени, а тут еще посетители и сотни писем, требующих не только ответов, по дающих разные поручения. Вследствие этого писать мне приходится урывками и главным образом по ночам. В нашем возрасте это уже нелегко...»
Арсеньев трудился не покладая рук, успевал участвовать в хозяйственных съездах и выставках, делал доклады на научных конференциях, публиковал статьи, в том же письме он сообщал, что в Москве закончено печатание его новой книги «Сквозь тайгу», — И все-таки, судя по его признаниям, в искренности которых едва ли приходится сомневаться, он не испытывал того творческого удовлетворения, какого вполне заслуживал.
Не один десяток лет Арсеньев думал о книге об удэхейцах и еще в 1916 году писал, как помним, Анучину, что на очереди у него отныне «орочи-удэхе — монография». С той поры он вынашивал этот самый дорогой для него замысел, и вот теперь, когда он чувствовал, что сил становится с каждым годом все меньше, он не находил возможности отдать себя этому замыслу без остатка.
Это обстоятельство фатально тяготило Арсеньева.