Скучный мелкий дождик скрывал от нас перспективу улиц Стамбула. Купола мечетей, иглы минаретов едва угадывались слабой протемью, просинью, прозеленью в мглистой влажной наволочи. Унылые полицейские в штатском, выраставшие снаружи у дверей автобусов при каждой случайной остановке, отрезали нас от тротуаров, прохожих, магазинов. Казалось, будто они несутся за нами на коврах-самолетах, в шапках-невидимках, но потом я обнаружил, что они едут тем же автобусом, по-овечьи сбившись в заднем его конце. В поле нашего зрения попадали лишь темные пятна измокшей уличной толпы да витрины, непроглядные из-за потоков воды, струившихся по стеклам. Так шло наше странное ознакомление с городом, этот туризм по-стамбульски.

А затем мы вдруг стали на все тормоза посреди какого-то моста, где останавливаться как раз не следовало, и нам разрешили покинуть автобус. Деревянный настил моста под ногой не давал ощущения, что ты ступил на стамбульскую землю. За тонкими досками студено кипела под дождем вода, источая белесый туман, над головой вползали друг в дружку серые тучи, и казалось, что ты висишь в воздухе между двух влажных стихий. Продрогшие в своей дрянной одежонке полицейские жались к задней стенке автобуса, теплой от мотора. Конечно, фотографировать при такой погоде не имело смысла, но порядка ради мы «общелкали» автобус, серповидные лодки, баркасы на воде и едва брезжущие в дождливой хмари купола на другом, высоком берегу.

Здесь, на мосту, к нам присоединилась девушка-гид Би, студентка филологического факультета.

Би сразу примирила нас с негостеприимным городом. Она вышла из дождя, сырости, тумана, с облипшими вокруг узкого бледно-смуглого личика темными волосами, с радостно и нежно улыбающимся большим ртом в бледно-розовой помаде, со своими длинными глазами, забегающими на виски, светло- и ярко-голубыми, а порой ночнеющими под тенью густых ресниц, со своим тонким телом, заключенным в прозрачный целлофан плаща, как могла бы выйти из солнца, тепла и света или из ночных звезд иная, но такая же, полная беспричинной радости от встречи с незнакомыми людьми, заведомого участия к своим братьям в человечестве. Би принадлежала природе, воздуху, дождю и солнцу своей страны, но не ее убогому, трусливо подозрительному укладу. Она и должна была появиться с улицы, из толпы, а не из душного учрежденческого подъезда. Би не была профессиональным гидом, она лишь подрабатывала на жизнь в качестве переводчицы.

— У меня трудное имя, — сказала она, улыбаясь большим розовым ртом, — зовите меня просто Би.

— А как ваше полное имя, Би?

— О! Мое полное имя — Биби!..

Милая, не хотела затруднять нас даже двукратным повторением одного слога.

Когда мы подъехали к храму Айя-София, внезапно распогодилось. Словно чьи-то незримые руки мощно разорвали серую пелену, а лохмотья сбросили за горизонт. Во всю ширь распахнулись синие небеса. Храм, давно уже ставший музеем, полнился светом. Самый легкий, самый нежный, округлый, жемчужный свет собирался вверху и был куполом.

— Купол святой Софии, — радостно сказала Би и вскинула кверху руки, — один из самых больших и красивых в Европе!..

Ее миндалевидные ногти в серебристом маникюре, попав в свет, драгоценно заблистали.

— Он уступает лишь куполу собора святого Петра в Риме и святого Марка в Венеции, — добавила она со вздохом.

Видно, ей так хотелось показать нам купол, не знающий соперников! Она зря огорчалась, для нас, не видевших ни св. Петра, ни св. Марка, этот купол был самым большим и прекрасным в мире.

Этот прославленный купол, говорила Би, поражает не только своей огромностью и совершенством формы: щедро напоенный светом, он словно летит ввысь, в беспредельность, в иной, заоблачный свет, легко, как воздушный шар — гондолу, увлекая за собой весь храм, сообщает воздушную легкость каменной громаде, которую лишь венчает.

Би еще что-то говорила, но голос ее потонул в шуме, рожденном другой нашей туристской группой, которая как раз вступила в храм во главе с маленьким коренастым гидом. Храм мощно резонировал, шелест тихих голосов обращал в шум морского прибоя, а молодой басок гида возносился и рушился вниз грохочущим обвалом.

Гид остановил группу возле нас, метнул вверх руку в белой манжете, и уж не камни с гор, а сами горы, дробясь, покатились в бездну. Бедняжка Би что-то лепетала, то зажимая себе уши узкими ладонями, то принимаясь досадливо махать на гида, то беспомощно роняя руки, — с пальцев ее струилось серебро. Но кургузый, чернявый, угреватый парень на крепких, кривоватых ногах оставался непреклонным. Он не усмирил ни одной ноты в своем победно рокочущем зарисовки в баске, и Би обратилась в бегство, увлекая нас за собой.

Мы оказались в другом конце храма, неподалеку от высоких дверей, распахнутых в густую влажную зелень сада. Оглядываясь на чернявого гида, без малейшего, впрочем, раздражения, скорее с восхищением и нежностью, Би торопливо сказала, что перед нами чудодейственная колонна. Если приложить руку к скрещению двух мраморных прожилок и загадать желание, оно непременно сбудется.

— Правда, правда, попробуйте!..

И, проговорив это своим радостным голосом, Би вдруг сникла, оробела, что-то жалкое, провинившееся появилось в добром взгляде ее голубых глаз. Быть может, ей показалось, что слова ее, воспринятые слишком прямо и серьезно, обидят завзятых атеистов?

— Это, конечно, шутка, — тихо добавила она.

Но последующее с лихвой вознаградило Би за этот миг растерянности. У колонны образовалась давка, все наперебой стремились приложить руку к плоской щербатой вдавлине, образовавшейся в мраморе под нажимом ладоней многих туристских поколений. Би счастливо смеялась и беззвучно хлопала в ладоши. Торжество Би было полным: другая группа, приметив нашу возню, устремилась к колонне, бросив своего громогласного гида.

Разгневанный, он стал резко выговаривать Би. Она не возражала, только гладила его по рукаву клетчатого пиджака и улыбалась преданно и покорно. Маленький самолюбивый крепыш, похоже, смягчился и даже не очень грубо освободил рукав из тонких серебряных пальцев Би.

Когда все желания уже были загаданы, туристы гурьбой повалили к дверям. Би почему-то не торопилась покинуть храм. Она уже не смеялась. Ее тонкие розовые губы сомкнулись, взгляд напрягся печалью и мольбой, скромное, милое лицо стало отрешенным, как у великомученицы. Быстро подошла она к колонне, приложила пальцы к выщерблине, губы ее зашевелились, и очень темные, за приспущенными ресницами глаза приковались к твердому затылку чернявого гида. Он медленно продвигался к выходу позади туристов.

Как разнозначны, как неравноценны мы друг для друга! Со стороны этот гид казался просто нагловатым, развязным, худо скроенным мальчишкой, а ей он был светлей, огромней и прекрасней купола Айя-Софии, и купола святого Марка, и даже купола святого Петра. Но такова завораживающая сила истинного чувства, что на какой-то миг и мне этот куцый, кривоногий гид стал как купол из солнца, золота и незнаемой красоты сферического пространства. Но лишь на миг, а вот радость от случайно подсмотренного простого человеческого движения, такого безыскусственного, наивного и трогательного, осталась навсегда, и о ней этот рассказ.