Мы прибыли в варнинский порт под вечер, когда небо еще голубело, а море блистало, ступили же на городскую улицу при свете фонарей, слабом, желтом свете, не одолевающем густой тьмы. Переход от дня к ночи был слишком внезапным, неестественным, время будто сделало скачок, и это сообщило городу в первом нашем впечатлении призрачность. Казалось, Варна обладает своей особой ночью, могущей явиться раньше ночи моря, ночи всего пространства.

Ощущение призрачности усилила обширная, пустынная площадь, на которую нас привела крутая горбина приморской улицы. Посреди площади был сквер, обнесенный железной оградой. В черноте неба терялись кроны высоченных черных деревьев. Перед входом в сквер торчала круглая будка, ветер обрывал с нее клочья старых афиш, как листья с деревьев. Вот он сорвал половинку женского лица с ярко-красной стрелкой губ, вот разлучил с оркестром музыканта в клетчатом пиджаке, со смычком, занесенным над громадным контрабасом, вот по-собачьи принялся рвать ковбойские сапоги длинноногого Гарри Купера…

Не верилось, что чей-то глаз обращался когда-либо к этим афишам, — так щемяще пустынны были площадь и сквер в окружении темных домов с глухо зашторенными окнами.

А затем сразу, без перехода, и потому опять нереально перенасыщенные огнями улицы, запруженные толпой улицы в бледном блистающем дневном свете, улицы, отданные целиком людям, изгнавшие всякий транспорт и оттого тихие, как аквариум при всей заполненности.

Для обычной городской вечерней толпы эта толпа была слишком густой, цельной, отчетливо подвластной единому велению, но и слишком медленной, неозвученной, вялой для карнавала.

Национальное торжество? Нет, тогда бы дома были украшены флагами. Какой-нибудь местный праздник — осеннего листа, поющей раковины? Кто-то из нас сказал:

— Да ведь сегодня воскресенье!..

И мы долго верили в это воскресенье, пока все почти разом не вспомнили, что сегодня — четверг.

Так отчего же рядовой четверг выгнал на улицу столько нарядных людей, сцепил шеренгами столько школьниц в белых крахмальных фартучках, погнал им вслед столько юных щеголеватых морячков, распахнул двери всех кафе и ресторанов, дал людям в руки яркие непахнущие цветы, а в зрачки — ожидание? И почему улицы остановились у границы веселья, почему над их многолюдьем грусть?

А потом, впитав в себя всеми порами вместе с морской влагой, вместе с ночной росной влагой печальное очарование этого тихого праздника, мы поняли, что не торжество отмеченного в календаре дня справляют варничане, а расставание с долгим многомесячным праздником курортного сезона. Еще несколько дней, и опустеют отели, наглухо замкнутся двери домов отдыха, закроются кафе и рестораны, будто языком прибоя слизнет многоязыкую пеструю толпу, а на опустевших ветреных пляжах, где прежде бесновались купальщики, лишь старики рыболовы будут зябко ловить камбалу…

В огромном приморском парке, полосатом, как тигр, от теней рослых деревьев по озаренному песку аллей, мы долго сидели на скамейке, слушая, как шуршит палая листва под ногами прохожих, как осыпаются кленовые листья, царапая землю своей зубчаткой.

По аллее носился, из тени в свет, и снова в тень, и снова в свет, пятилетний велосипедист. Металлический конек под ним был точной копией взрослого велосипеда, крепкие смуглые ножки до предела нагружали передачу. После каждого вихревого броска в скрывающуюся тьму парка велосипедист подкатывал к нашей скамейке, бросал сверкающий, самозабвенный, невидящий взгляд на разительно схожего с собой подростка, сидящего рядом с нами, и сразу мчался прочь. Большой мальчик порой обращался к нему с какими-то заботливыми, увещевающими, а то и требовательными словами. Но младшему не было до него дела, он принадлежал простору, движению.

Приметив наш интерес к неистовому велосипедисту, большой мальчик, вежливо улыбаясь, объяснил, что его брату сегодня впервые разрешили снять третье колесо с велосипеда. Ему открылись совсем новые возможности старой машины, для него это подобно скачку от земных к космическим скоростям. Нетрудно было вообразить, как изменился для мальчонки знакомый мир: огромный парк стал теснее, охватнее во все концы; сблизились море и ресторан, таинственно мерцающий в другом конце парка, — эти две полярные границы мироздания; под рукой оказались и далекая, как звезда, площадка с аттракционами, и крошечное кафе-мороженое, что недосягаемей самых далеких звезд…

Из тигрово располосованной аллеи возникла большая девочка, она подошла к нашей скамейке, странно сохраняя на себе эту полосатость. Ее трикотажное платье расчерчено, как матросская тельняшка, поперек. Брат велосипедиста вскочил, девочка села. Он пристроился возле нее, как на жердочке, ухватившись рукой за спинку скамьи.

Они сидели близко, даже тесно, как-то странно отстранившись друг от друга откинутыми головами, обращенными прочь лицами, телами, оцепенело сохраняющими между собой волосяную щель, и сосредоточенно, радостно молчали. И когда в очередной раз, громко сигналя невесть кому, к скамейке примчался велосипедист, его встретил сверкающий, самозабвенный и невидящий взгляд.

Лишь одиночество космонавта, потерявшего землю, могло сравниться с одиночеством этого странника, вдруг обнаружившего, что ему некуда возвращаться. Брат — моя твердь, мой берег, моя земля, где ты?..

Упал на землю, хрустнув скелетиком, велосипед. Простой земной младенческий коровий рев огласил парк, и недавний покоритель пространства с размаху кинулся черным теменем в родную ладонь.

И все — нам пора на пароход, мы уже опаздываем… Гаснет видение двух очарованных мальчиков и шкуры тигра, накинутой на парк, и грустного праздника улиц, гаснет видение Варны.