Наша высадка в порту Пирея носила панический характер. Мы уже видели с моря храм Посейдона, а сейчас нам предстояло увидеть Парфенон, Пропилеи и Эрехтейон, и это не располагало к спокойствию. Смяв контролеров, мы необузданной толпой обрушились по сходням на пристань, промчались сквозь пустынное, прохладное здание морского вокзала и с боем — между собой — захватили два нарядных автобуса, по счастью нам и предназначенных. Наша возбужденность сообщилась встречавшим нас служащим туристской фирмы, экскурсоводам, шоферам и даже крутившимся возле автобусов полицейским.
Пока мы ждали отправки, в наши автобусы то и дело залезали какие-то люди, похоже агенты бюро путешествий. Не обращая на нас внимания, они переговаривались громко, как в лесу, вдруг скопом вываливались наружу и кричали оттуда, относясь уже к нам, что-то непонятное и гостеприимное. Шоферы, избыточно мужественные, отрывистые в речах, полные решимости, напоминали космонавтов перед стартом. Пустая, не находящая приложения активность полицейских заряжала воздух грозовым электричеством.
Уже когда мы тронулись, через переднюю дверцу вскочили друг за дружкой три девушки и вмиг разлетелись по автобусу. Они родились из всеобщего перевозбуждения, как воробьи из воздуха.
Девушки были совсем разные и чем-то схожие. Одну из них, маленькую, кривоногую, украшала прическа «конский хвост». Цирковой манежной грацией веяло от ярко-рыжего, круто вскинутого хвоста. Вторая девушка, смело и щедро обыграв свою худобу, провалыюсть глаз, синюшность кожи, бескровность и бесплотность бедного тельца, создала таинственный, лунатически-тревожный образ то ли вампирицы, то ли вампировой жертвы. Третья девушка была красива: тонкая, стройная, изящно удлиненная платьем в обтяжку и каблуками-шпильками, прямые, темные волосы деликатно обрамляли смуглое продолговатое лицо. В ней было что-то от женщин Боттичелли: хрупкое и сильное, поникло-сонное и скрыто энергическое.
По автобусу прокатился взволнованный рокоток: кто такие? Я сидел в самом конце, у задней дверцы, все известия и слухи достигали моих ушей не в чистом, отфильтрованном виде, как можно было ожидать, а напротив: обогащенные нелепицами, замутненные до степени бреда. О девушке с конским хвостом мне было сказано: путешественница с острова Мартиника, о лунатической красотке — племянница греческой королевы, третью девушку окружала почтительная путаница: гид-полиглот, художница и мисс Греция. Что ж, в близости Парфенона смешно было соглашаться на меньшее…
Автобус проплутал неширокими пыльно-солнечными улицами Пирея и взял курс на Афины. Ударила по глазам, ослепила, выслезила нестерпимо сверкающая позлащенная каска полицейского в скрещении двух шоссе, напомнив и Ахилла в боевых доспехах, и пожарника на каланче. Побежали назад к Пирею серо-серебристые оливы, высаженные вдоль дороги, а затем раскинулись по всему курящемуся тонким прахом простору рощами, большими и малыми скопищами. Невидимый микрофон рассказывал нам тусклым голосом пожилой женщины-экскурсовода нежный вздор об Афине Палладе, которой греки посвятили свою столицу, возвыся ее дар — оливы — над даром Посейдона — морем.
А затем микрофон испортился, пожилой голос пропал, и я услышал, что кто-то зовет меня по имени. Через проход художник Арамов, досадливо отфыркивая в усы, спрашивал меня, как будет по-английски «акварель». Оказывается, он набросал портрет темноволосой девушки, и она просила подарить ей набросок. Автобусная тряска помешала Арамову добиться полного сходства, он хотел сделать другой рисунок акварелью, когда мы подъедем к акрополю. Он сделает два рисунка, один — для девушки, другой — для своей будущей выставки в Москве. В восторге от щедрости Арамова, девушка сказала, что повесит его рисунок на самом видном месте у себя в студии.
Арамов разволновался. Интересно было бы посетить ее студию, говорил он с лакомым видом, а то, по чести, у него весьма смутное представление о современной художественной жизни Греции. Девушка несомненно талантлива, она сделала несколько тонких замечаний по поводу его набросков. Живое, сегодняшнее, — увлеченно развивал он свою мысль, путая английские слова с русскими, — для него всегда привлекательней самых почтенных руин. Он готов пожертвовать половиной времени, отпущенного на акрополь, — чтобы побывать в студии нашей милой спутницы. Он чувствует, что ему будет там хорошо, — сиял добрыми каштановыми глазами Арамов, — прямой контакт художников сближает народы. Девушка грациозно смыкала и разводила ладони, беззвучно аплодируя дружеским речам художника.
— И его возьмем, — Арамов кивнул на меня, — он хоть и не художник, а любит искусство…
Девушка поинтересовалась, чем я занимаюсь, и, услышав ответ, радостно всплеснула руками:
— Мой бог! Я ведь тоже немного писательница!
— В самом деле?
— У меня есть книжка об акрополе.
— Какая одаренная натура! — вскричал Арамов. Но все же ему не хотелось, чтобы литератор затмил в ней сегодня художницу, и он снова заговорил о посещении студии. Мы пойдем вчетвером, он непременно возьмет с собой жену. В суматохе посадки жена оказалась в другом автобусе, но, без сомнения, она будет в восторге от этой маленькой экскурсии. Смуглое лицо девушки затуманилось, что-то робкое, нерешительное появилось во взгляде.
— Что вас смущает? — воскликнул Арамов. — Там не убрано?.. Чепуха — Лялька привыкла к художественному беспорядку!..
— Нет, — слабо улыбнулась девушка, — просто я подумала, что сегодня многие сели не в тот автобус. Арамов недоуменно фыркнул и пошел договариваться с руководителем группы о нашем визите к художнице. Свято место пусто не бывает. Возле девушки тут же оказался писатель Линецкий и преподнес ей свой роман о целине, изданный на английском языке. Он умудрился разобрать в автобусном гаме, что девушка — наша сестра по профессии, и просил об ответном даре. Девушка открыла большую черную кожаную сумку и заглянула в ее недра, сладко пахнувшие пудрой, духами, каким-то женским теплом. К сожалению, книжки об акрополе у нее с собой нет. Тут подошел еще один турист, оперный режиссер, с коробочкой разноцветных карамелек, и стал угощать нас, серьезно, молча, словно стюардесса самолетных пассажиров перед взлетом и посадкой. Он постоянно всех угощал: шоколадом, крекером, пастилой, орешками, клюквой в белой сахарной пудре. Можно было подумать, что это необходимо для поддержания наших сил на трудной туристской трале. Грызя карамель и болтая ногой — конфеты пробуждают в людях что-то детское, — девушка сообщила режиссеру, что всю жизнь мечтала стать певицей. В подтверждение она чуть закинула голову и прополоскала горло тонкой фиоритурой.
Автобус остановился на асфальтовой площадке, запруженной машинами всех рангов и мастей, человечьей пестрядью и лотками с липучими сластями. Путешественница с Мартиники и племянница греческой королевы сразу растворились в сумятице людей и машин, в маленьком водовороте у подножия акрополя, но наша одаренная подруга осталась нам верна. С механической грацией подставляла она свое тонкое тело под фотообъективы в неизменной, заученной позе: ноги сомкнуты в коленях, правая чуть подогнута и носком упирается в землю, одно плечо опущено, а голова наклонена к другому плечу. Поза, показавшаяся милой и печальной вначале, затем стала слегка раздражать своей нарочитостью и несвободой. Зато Арамов смог запечатлеть ее в этой позе прозрачной акварелью. Как ни быстры его руки и глаз, он не сумел бы этого сделать, если б не множественность единообразных оцепенений.
А потом была крутизна холма и лестница, на которой хотелось сделать шаг невесомым, и Парфенон, равный ожиданию, как равны, быть может, лишь Сикстинская мадонна и Джоконда, — ведь даже Великий Сфинкс при знакомстве оказывается пуделем, — Парфенон, являющий высшую гарантию достоинства человека в зыбком мире сомнительных ценностей и разрушенный также человеком, а не временем, не стихиями.
И был убогий рассказ экскурсовода о том, что требует гекзаметра, требует спаренного, счетверенного эпитета, требует слов, весомых и сияющих подобно серебру, но бедный язык эмигрантки второго поколения, лишенный прилагательных, как осеннее дерево листьев, скудный глаголами, безжизненно грамматический, не сообщал прелести знакомой с детства и полузабытой мифологической чепухе, овевающей каждую щербину в каменном теле Парфенона. Видя, что мы изнемогаем от скуки и вежливости, наша юная спутница, ворвавшись в паузу, громким, свежим голосом рассказала историю разрушения Парфенона.
Захватив Афины, турки сложили на акрополе свой пороховой запас. Они знали: при всей ненависти к ним ни один сын Эллады не подвергнет Парфенон опасности уничтожения. Но этот коварный и точный расчет не оправдал себя во время войны с Венецией. Капитану-венецианцу, штурмовавшему акрополь, не было дела до светлых и нежных строений, венчавших укрепленную высоту. Он скомандовал своим бомбардирам: «Огонь!» — и ядро угодило прямо в целлу Парфенона. Столб огня, дыма, алой пыли вырос над акрополем…
Русая, с проседью, коротко стриженная туристка расплакалась навзрыд. Слезы текли из ее глаз, смывая тушь с нижних век, унося полосками пудру, растворяя в себе губную помаду. Эта женщина плакала и от куда меньших потрясений: ослик, навьюченный корзинами, полными олив; турецкий рыбак на лодочке полумесяцем под старым, дырявым парусом; продавец ядовито ярких сластей, тщетно предлагавший нам леденцово-паточно-фисташковое лакомство; а то и просто пыльный куст у дороги — на все отзывалась она рыданием. Жизнь, словно слишком пряное блюдо, непрестанно вызывало у нее слезы. Но юная рассказчица не знала о сверхъестественной отзывчивости нашей туристки, она отнесла ее слезы за счет своего рассказа и, растроганная, умиленная, насвежо раненная горестной участью Парфенона, резко вскинула голову, чтобы удержать в глазах блестящую влагу, не дать испортить ресницы и щеки, как то случилось с нашей туристкой.
Тут откуда-то возникли путешественница с Мартиники и племянница греческой королевы. Странно, они словно не признали в нас недавних автобусных спутников. Они что-то крикнули нашей приятельнице и в лад закивали яркими головами, приглашая ее следовать за ними. Она ответила коротким и резким птичьим возгласом, выражавшим и недовольство, и пренебрежение, и что-то гордое, отстраняющее.
Экскурсовод перетерпела бесцеремонное вторжение посторонней девицы в свою область с покорностью человека, привыкшего подчиняться, но сейчас она вновь пустила в ход говорильную машину:
— Совершенство форм, являемое Парфеноном…
Внезапно девушка привстала на носки, сорвала с головы оперного режиссера фетровую шляпу и побежала вдоль колоннады на другой конец здания. Чуть поддернув узкую юбку, она преклонила колени и положила шляпу на каменный пол. И диво дивное — шляпа исчезла из виду. Кажущийся идеально ровным пол был горбат. Оказывается, божественная стройность, совершенная гармония Парфенона созданы диспропорцией, сознательной несоразмерностью частей, он построен наперекос и почти лишен прямых линий. В этом — великий расчет и тайна его создателей. Будь Парфенон построен по обычным законам архитектуры, он казался бы на этом холме кривым и горбатым. В разгадке красоты Парфенона, так нежданно и убедительно преподнесенной нам девушкой, было что-то двусмысленное и раздражающе радостное…
Хотелось пить, и мы спустились вниз, к площадке, где шла бойкая торговля содовой, кока-колой и черным кофе в крошечных чашечках. И сразу, будто из-под земли, на нашу девушку кинулись путешественница с Мартиники и племянница греческой королевы. Они обрушили на нее каскад остроугольных возмущенных жестов, сердитых, требовательных слов. Девушка тщетно отбивалась, предупреждающе округляла глаза, кивала в нашу сторону, показывала рисунок Арамова, словно диплом на свободу. Обладательница «конского хвоста» посунула свое лицо вплотную к ее лицу и, раздавленно смяв алый рот, сказала что-то окончательное и нарочито вульгарное. Смуглые скулы девушки болезненно вспыхнули. Она поглядела на нас странно, выжидающе, жалобно улыбнулась, и улыбка словно заснула у нее на губах, когда она медленно побрела прочь. Раз, другой она обернулась, будто еще на что-то надеясь, а затем пошла вперед уже без оглядки. У открытой кремовой машины, расплющенной, как цыпленок табака, троицу поджидали, лениво перекатывая жвачку по фарфоровым и золотым зубам, трое розовых лысоватых мужчин в твидовых пиджаках.