Мы сошли с парохода в Констанце, едва забрезжило утро, в легком головокружении от прерванного сна и ночной качки, в легком ознобе от острой морской свежести, не умеряемой низким, слабым солнцем. Но когда мы поднялись на холм, откуда начинается город, воздух потеплел и налился светом, ярко заблистали высокие окна казино на береговой круче и порожние бутылки в ящиках возле ресторанных дверей.

Со стороны казино, навстречу нам, толкая перед собой тачку, спускался легким шагом, убыстренным отлогостью улицы, молодой подметальщик с розой в зубах. Из-под форменной фуражки, сдвинутой на затылок, выбивался на крутой смуглый лоб каштановый кудерь, у влажно-белых, открытых в улыбке зубов алела седоватая от росы, крупная, свежая роза. Погромыхивало колесо тачки, стучали подбитые железом каблуки, сверкала улыбка, нежно, дерзко, молодо цвела роза в зубах. Он славно выспался, этот юный подметальщик, с охотой встал, умыл смуглое лицо, радостно вышел в раннее, кроткое, солнечное утро, пахнущее морем и первым желтым листом. Как хорошо, сладко, дышалось ему сквозь эту розу, как приятно холодил губы и щеку росистый бутон, как славно и душисто начался для него обычный трудовой день ранней осени!

Только что наверх, в казино, поднялся пароконный фургон. Два могучих першерона в зеркальной шерсти, с заплетенными гривами и хвостами, оставили щедрый дымящийся след на торцовой мостовой. Со всей округи на пиршество слетелись громкие сердитые воробьи. Видно, они сильно проголодались за ночь. Выклевывая зерна овса из конских катышей, они в жадной неряшливости занавозили мостовую во всю ширину.

Подметальщик сдержал шаг, поставил тачку и с веселым отчаянием схватился за свою кудрявую голову. Потом достал из тачки метлу, но, вместо того чтобы спугнуть воробьев, засмеялся и, опершись о метлу, стал ждать, когда воробьи насытятся. Лишь когда они выбрали все съедобное и передрались, он прогнал их и принялся убирать навоз, ловко действуя метлой, скребком и совком.

А затем он окинул взглядом горбину улицы, приметив на ней каждую соринку, бумажку, окурок, миновавший урну, каждую малую нечистоту. Он поправил на голове фуражку жестом танцора в матросской пляске, поплевал на ладони и кинулся на очистительный штурм. Уходя, я все оглядывался на него, он не просто мел мостовую и тротуары, не просто подбирал в совок палую листву и прочий мусор, он будто готовил улицу к празднику, смуглый рыцарь метлы, рыцарь улицы, рыцарь алой розы.

А потом был город и замечательный аквариум, где молодые осетры с трудолюбием шорников кололи шильными носами стенки бассейна, где за стеклами вделанных в стену водоемов струились хвосты вуалехвосток и скаты помавали тонкими одеждами, где по зарывшимся в золотой песок плоским камбалам шагали друг за дружкой перламутровый краб и большой синий рак, где телескопы догоняли собственные глаза, выпрыгивающие из орбит; и была пустынная площадь с бронзовым позеленевшим Овидием, все так же безмерно грустящим по родине, как в дни изгнания, но уже спиной к морю, и были русские мужики с владимирским говорком, потомки незапамятных времен переселенцев, что вырубали из белесого каменистого берегового среза рисунок древнеримского порта с чудесной мозаикой, и была милая просыпающаяся пустынность маленького уютного городка, и много блещущего моря вокруг него, и много неба, голубого над головой и сиреневого над морем, но я радовался всему этому как бы в полсердца, завороженный встречей с молодым метельщиком. Вот так бы чисто делать свою работу, так же радостно встречать утро, так же не расставаться с розой у губ…