Телефон настойчиво вибрировал, и Тоша уже пожалела, что рассказала Ангелине про Клима. Теперь подруга заваливала ее ссылками на платья, которые можно было заказать на плёсский пункт выдачи, и взяла с Тоши слово, что она позовет Лину с собой на примерку.

Вместо того, чтобы сосредоточиться на дипломной работе, Тоша часами пролистывала варианты с платьями. Конечно, те, что больше всего ей нравились, были намного дороже того, что она могла себе позволить. Любуясь ими, Тоша злилась, потому что, уж если говорить честно, она не могла себе позволить ровным счетом ничего.

Она долго думала, как ответить на салфеточное предложение Клима. Смять и бросить ему под ноги? Ведь она ни за что не пойдет с ним на праздник! После целого года издевательств над ней в хрупком и ранимом десятилетнем возрасте? Да за кого он ее принимает?

С другой стороны, это ведь так давно было! Они оба выросли, и сейчас Клим не производит впечатления того засранца, каким он был в свои двенадцать.

Тоша хотела написать ему в ответ холодное «я подумаю», но решила, что салфетка не сможет передать ледяной тон, с каким она произнесла эту фразу у себя в голове. Может, вообще промолчать? А если он решит, что Тоша даже не видела салфетку? Или отказалась… Но она же действительно отказалась! Или нет?

Рыча от злости на саму себя, Тоша в итоге нацарапала безвкусное «да» и оставила ответ под дворниками «Форда», а по дороге домой чуть не сошла с ума от бесконечного гвалта вопросов в собственной голове.

Может, вернуться и забрать салфетку?

Стоит ли ей все же идти с Климом на праздник или нет?

Не предаст ли она сама себя, если пойдет с ним?

Почему он ее позвал?

Почему он раньше ненавидел ее, а теперь хочет дружить?

Может, снова хочет высмеять ее, и это какая-то подстава?

Неужели у него нет девушки?

А может, ему нравится она сама?

Это была последняя капля в чаше ее терпения, и чтобы унять хаотичный зуд мыслей в голове, Тоша, умыв деда и накормив его завтраком (если три ложки каши, которые он с горем пополам съел, можно было назвать завтраком), вытащила из шкафа старый рабочий комбинезон и направилась в гараж с твердым намерением провести там максимально долгое время.

Стоило лишь открыть капот «Москвича», как ее голова тут же блаженно опустела. Мысли прояснились, выстроившись в ряд, разбрелись по полочкам. Она осталась наедине со сложным механизмом с поршнями, цилиндрами, фильтрами и техническими жидкостями. Целый организм, который она могла излечить, которому могла помочь.

Спустя пару часов усталая, но счастливая, Тоша вышла из гаража, подставляя лицо теплому мартовскому солнцу и наслаждаясь звуком капели. Воздух был теплый, а небо ясное – совсем как у нее на душе. «Москвичу» требовалась замена тормозных колодок, но это была хорошая задача – четкая и понятная. Тоша знала, как ее решить, несмотря на то что придется потратиться. Но машина – член семьи, их волшебный ковер-самолет. Какое приятное чувство – знать, что именно нужно сделать, чтобы помочь!

Вернувшись домой, она заглянула к деду в комнату – тот полулежал-полусидел на кровати, смотрел на противоположную стену. Вдруг позвал Тошу по имени. В душе расцвела радость – дедушка ее вспомнил! Но потом он заговорил дальше, и сердце упало.

– Кшати, я же фчера Пашку… фстретил, – после гриппа он перестал носить зубные протезы, и из-за отсутствия зубов говорил медленно и нечетко, но Тоша разбирала слова. – Помнишь ефо? Они с Олькой квартиру зесь купили, позфали в гости… Хочешь сходить, Нинок?

Тошу осенило: дедушка говорил с покойной женой. Ее бабушкой, которую она никогда не видела. Зато видел дед – фотографию на стене.

Выцветший бабулин портрет висел там, сколько Тоша себя помнила. Дед, когда был здоровым, каждый день смахивал пыль с рамки, протирал стекло. Мама рассказывала, что бабушка умерла совсем молодой – в родах. Когда рожала ее саму.

Тоша долго обдумывала мамины слова, когда впервые об этом узнала. Как же тяжело, наверное, было деду. Он ждал рождения дочери, готовился к радостному событию, а вместо этого пришлось хоронить любимую жену.

В детстве, часто проводя зимние вечера в дедовой комнате и наблюдая за тем, как он бережно протирает бабушкин портрет и обводит взглядом каждую черточку на ее черно-белом лице, Тоша как-то попросила рассказать о ней. Но дед лишь хмыкнул после долгого молчания, а затем добавил:

– Что тут скажешь? Слова – пустой звук. Говорить надо поступками.

И он чуть поправил рамку, проверяя, ровно ли она висит.

Тоша нахмурилась. Для нее слова значили много: она любила читать. Слова рассказывали ей истории. А слушая обидные выпады Клима в свой адрес, Тоша каждый раз морщилась от боли. Ведь они ранили, как маленькие пули – ничуть не меньше, чем его поступки. Но спорить с дедушкой не стала. Что-то в его лице подсказало ей: ему тоже бывает больно от слов, только не от чужих, а от своих собственных – если говорить о том, кого ты так сильно любил и так рано потерял.

Дедушка чему-то тихонько засмеялся, отвлекая Тошу от мыслей. Пробормотал что-то ласковое – она уже не слушала. Прикрыла дверь и, стараясь вернуть себе радостное настроение, прошла в ванную, переступив спавшего в коридоре Зверя, а после душа поднялась к себе наверх и распахнула платяной шкаф.

Оно висело на том же месте, где она оставила его в семнадцать лет – между школьной формой и спортивным костюмом. Заботливо убранное мамой в специальный кофр, ведь та как никто другой надеялась, что однажды Тоша еще раз наденет выпускное платье. Надеялась, что однажды Тоше захочется быть женственной, красивой и нарядной.

Она осторожно сняла кофр и придирчиво осмотрела длинное сине-зеленое платье с рукавами-фонариками и струящейся юбкой с потайными карманами. Ее любимый насыщенный цвет байкальского льда, озаренного северным сиянием полярного неба и таинственных морских глубин.

Длинное, красивое и не вычурное. Чем не вариант для бала Наташи Ростовой?

В этом платье Тоша была, когда наутро после выпускного Лада Гущина позвала ребят из класса продолжить праздновать у нее дома, в новенькой квартире у Верхнего пруда, куда они с родителями переехали несколько месяцев назад. «Предки на работе, пошли ко мне!» – победоносно вскинула кулак Лада, и половина класса собралась в ее небольшой двушке.

Тоша плохо помнила то утро – она устала и хотела спать. Она на выпускной-то пошла лишь из-за Марата, но тот потащил ее и к Ладе. Они долго целовались в подъезде, когда все ребята уже прошмыгнули в квартиру. Оттуда слышались смех и праздничный «бабах» вскрываемых бутылок с шампанским, «Районы-кварталы» и «Знаешь ли ты».

Тоша с Маратом стояли у входной двери, переплетясь руками и ногами, и Марат шептал ей разные приятности на ухо, на которые она даже не обращала внимания. Его рука подняла атласный подол платья, а колено оказалось между ее ног, и Тоше в глаза бросился контраст его бледной ладони на сине-зеленой ткани. Ее вдруг как громом поразило: так она не хочет. Не в подъезде и не под болтовню пьяных одноклассников, и уж, если честно, точно не с Маратом Евсеенко. У него были карие глаза и жесткие темные волосы, запас дурацких шуточек, а еще он говорил «звонит», что до ужаса бесило Тошу, несмотря на то, что за ударениями в русском языке не следила половина Плёса.

Тоша скинула халат и надела платье – оно все так же хорошо на ней сидело. Покрутилась перед зеркалом и, отгоняя прочь вновь зазвеневшие в голове сомнения, решила дать платью второй шанс.

В конце концов, Клим прав: общее у них уже есть, и они не могут вычеркнуть его из памяти.

Она быстро набросала Лине сообщение, что уже нашла подходящее платье. Да, подруга определенно будет негодовать.

Не обращая внимания на кучу уведомлений, тут же пришедших на телефон, Тоша переоделась в поношенный домашний костюм и упала на кровать. Ее поглотила чернильная синева сна.

На следующий день после случая с котятами она встречает Клима в школе. Спускается из столовой и на лестнице замечает одинокую фигуру в черном спортивном костюме и с серым рюкзаком через плечо. Тоша нервно поправляет лямки форменного сарафана и оглядывается по сторонам – на лестнице пусто. Это редкий случай, когда она видит Клима в одиночестве, а не в компании Лины или других мальчишек. Тот стоит к ней спиной и смотрит в окно. На улице хлещет ливень, сбивая тяжелыми каплями последние оставшиеся на деревьях листья, сминая их в одно грязное полотно.

– Привет, – осторожно говорит Тоша. Пустой взгляд Клима устремлен на улицу. На рукаве костюма виднеются белые шерстинки, и Тоша сглатывает, пытаясь прогнать из памяти картинку с мертвыми котятами: – Эм… Как дела?

Клим поворачивается к ней, в его теплых синих глазах мелькает узнавание.

– Привет, – его губы на миг дергаются, будто он не знает, стоит улыбнуться или нет. – Ты вроде Антонина?

– Можно просто Тоша.

– Ты это… Не рассказывай никому про вчера, ладно?

– Хорошо, – с готовностью кивает она. В ее груди разливается тепло – у них с Климом будет общая тайна, пусть даже такая жуткая!

Он хочет сказать что-то еще: Тоша уверена, что его губы готовы сложиться в слово «спасибо». Но тут к нему подскакивает парень, заправски хлопает Клима по плечу. Тоша припоминает, что его, кажется, зовут Гена, и он один из одноклассников Морева.

– Ну че как? – спрашивает он, и Тоша замечает, как выражение лица Клима меняется. Он будто каменеет, как Кай из «Снежной королевы», взгляд становится презрительным и холодным. Он смотрит на Тошу уже свысока.

Улыбка сползает с ее лица, она не понимает, что происходит. Ведь Клим добрый – она видела, как он утешал свою белую кошку. Злые люди так нежно к животным не относятся. Но чутье подсказывает, что надо ретироваться. В своем аккуратно выглаженном сарафане, белой блузке и с собранными над плечами хвостиками кудряшек она ощущает себя маленькой девочкой из началки, хотя уже перешла в пятый класс. Гена будто чувствует ее замешательство, недоуменно таращится на Тошу и спрашивает:

– А ты че тут, Лисицына? Заплутала, что ли? Первоклашки на третьем этаже!

Она хочет поправить его, сказать, что вообще-то она уже взрослая, хоть в классе и самая младшая. Но в итоге решает оставить замечание без внимания и снова глядит на Клима.

– Ну, ладно, э-э… Надеюсь, все в порядке. Если захочешь… Ну… Если что, я на Варваринской живу, рядом с часовней, – выпаливает она как на духу, и щеки заливает краска.

Гена фыркает и толкает Клима в плечо.

– Братан, ты че, подружку себе завел? У тебя че, проблемы со вкусом? Это же Тоша-задроша!

Клим делает большие глаза и тоже фыркает, брезгливо оглядывая Тошу с головы до ног.

– Нормальный вообще? – бросает он Гене. – Ты ее видел?

У Тоши предательски дрожит подбородок, но она сдерживается изо всех сил, чтобы не заплакать. Такой несчастный и беспомощный перед своим отцом, Клим Морев теперь корчит из себя непонятно кого, лишь бы Гена не подумал, что у них с Тошей может быть что-то общее.

В следующий миг она уже бежит вниз по лестнице, громкий смех впивается ей в спину острием ножа. Слезы все-таки катятся по щекам и застилают глаза. На последней ступеньке она спотыкается и растягивается на полу, больно ударившись локтем. Смех позади становится громче. Тоша хочет испариться, исчезнуть, раствориться в воздухе как мираж, мечтает, чтобы все это сейчас же прекратилось, но еще не знает, что злой смех Клима будет преследовать ее целый год – пока не испарится он сам.