Только я увидел лицо Сьюки, мне сразу захотелось сбежать, сесть в машину и умчаться домой. Наша первая настоящая сессия по написанию песен была назначена на эту пятницу, и каким же непрофессиональным идиотом я бы выглядел, если бы отменил ее. Вместо этого я решил выжать из ситуации все возможное и… сделать ее жизнь невыносимой. Небольшая месть была необходима.

— Привет.

Сьюки подняла руку в знак приветствия, прикрывая за собой дверь в студию. К счастью, после нашей ссоры в понедельник мы больше не виделись. На ее обычно нежном лице теперь застыло холодное выражение — будто день сменился ночью по сравнению с тем временем, когда она сияла при каждой нашей встрече тогда, в прошлом. Обстоятельства так сильно изменили ее или все-таки меня? Как считали она и ее туповатый брат, виноват во всем был исключительно я.

— Привет, — ответил я, шумно выдохнув и вертя в пальцах ручку, которой только что написал пару строчек в блокноте. Слегка приподнявшись в светло-коричневом кожаном кресле, я наблюдал, как Сьюки бегло окинула взглядом комнату, затем положила сумку на диван справа от меня и опустилась на подушку. Она нервно поправила светлые кудри, спадавшие до груди, и провела рукой по бирюзовой футболке с широко улыбающимся смайликом. Ирония заключалась в том, что она сидела с опущенными уголками губ, а морщинка между светлыми бровями с каждой секундой становилась все глубже.

— Итак. — Она притянула одну ногу к груди, обхватив колено пальцами. Ее беспокойный взгляд метался по моему лицу. — Полагаю, нам следует написать песню?

— Видимо, да. — Я все так же постукивал ручкой по странице блокнота. — Можешь спокойно вернуться домой. Я просто пришлю тебе готовый вариант.

Стоило попробовать. В последние дни я уже работал над несколькими другими песнями, которые в любом случае планировал ей показать. Но, насколько я ее знал, она с самого начала хотела быть вовлеченной в процесс, а не петь то, что ей навязали, как это получилось с

Invisible Reflections

.

Сьюки прищурилась. Когда наши взгляды встретились, по телу прокатилась горячая волна злости.

Как я мог тогда так ошибаться в ней? Ее слова в суде, эти беспощадные обвинения — все это до сих пор преследовало меня.

— Без понятия, что ты себе возомнил, но я не сдвинусь с этого места ни на миллиметр. — Она демонстративно откинулась на подушки, скрестив руки на груди, и впилась в меня взглядом. — Ты всерьез полагаешь, что я позволю тебе единолично писать мои песни? Получится полная хрень.

Я фыркнул.

— Ага, ну конечно. Полная хрень. Я-то, выходит, просто работаю с топовыми артистами индустрии, но да — конечно же, это все хрень. Ты уж точно знаешь лучше.

— Высокомерие тебе не идет, Ривер.

— Это называется уверенность в себе. Ты бы знала, что это такое, если бы она у тебя была, но, наблюдая за тобой на встречах, я понял, что за последние несколько лет ты ее потеряла.

Я все еще не понимал, почему она так изменилась и стала казаться гораздо менее уверенной в себе, чем была раньше. Тогда она давала отпор всем, и я восхищался ее остроумными ответами, но сейчас… Сейчас передо мной сидела другая Сьюки. Иногда, когда я видел ее такой потерянной, мне казалось, что мне вонзают нож прямо в сердце, хотя каждый раз я пытался подавить эту боль и убедить себя, что это не моя проблема. Но все же было сложно отрицать, что втайне я хотел узнать, что с ней произошло. Кто или что сломало ее?

Ее глаза на мгновение расширились, а затем она отвернулась. Челюсти сжались. Ей просто нужно было понять, что игры со мной окончены. Я больше не тот парень, которому нравилось писать с ней музыку. Те времена остались в прошлом. Они словно принадлежали другой жизни, воспоминания о которой я старался похоронить. А теперь благодаря Сьюки они всплыли снова.

— Может, начнем? — тихо спросила она и прочистила горло. — Нам нужно собраться и написать этот альбом.

По правде говоря, мы работали хорошо; вместе мы писали лучшие песни. Между нами всегда существовала незримая творческая связь, да и не только творческая. Но то, что мы готовы были сейчас растерзать друг друга, значительно усложняло ситуацию.

— Хочешь — не хочешь, но надо. — Я пожал плечами и открыл свой блокнот, перелистывая страницы, заполненные текстами песен. — Я уже написал пару строк вчера вечером. Как тебе такое:

In the canvas of our hearts, love paints the brightest art?

[14]

[На холсте наших сердец любовь рисует самые яркие картины (англ.).]

— Не в моем стиле. — Она подтянула к себе вторую ногу, обхватив лодыжки руками. — Может, что-нибудь другое?

Я тихо заворчал и провел ладонью по лицу.

— О чем тогда ты хочешь петь?

— Не кривляйся, Ривер! — рявкнула она.

Я поднял руки, как бы защищаясь, растянув губы в фальшивой улыбке.

— Мне искренне жаль, если задел тебя. Может, дать салфетку, чтобы ты вытерла слезы, пока я тут делаю твою работу?

Она раздраженно застонала, закатила глаза и покачала головой.

— Ты невыносим. Не понимаю, за какие грехи мне дали тебя, как автора.

— Это карма, детка, — парировал я. Затем подмигнул, встал и направился к синтезатору у зоны отдыха.

— Если еще раз назовешь меня «деткой», можешь быть уверен, что не доживешь до следующего дня.

— М-м, да, ага. А ты не могла бы просто заткнуться? От твоей болтовни у меня голова раскалывается, — крикнул я через плечо, настраивая синтезатор. Пальцы скользнули по клавишам, и я сыграл первые пришедшие в голову аккорды. Гладкая поверхность под пальцами казалась такой знакомой, а каждая нота уносила меня прочь от реальности. В такие моменты сердце билось быстрее, и я забывал обо всем — существовала только музыка.

— Ничего, если у тебя из-за меня голова заболит, — ледяным тоном ответила она. — Это карма, детка.

В тот момент я всерьез задумался — как я буду работать с этим двуногим недоразумением ближайшие несколько недель и при этом создам феноменальный альбом. Особенно учитывая, что каждый раз при виде Сьюки во мне закипала ярость. Когда я думал о ней, когда понимал, что не смогу просто так избавиться от нее, как она когда-то избавилась от меня.

— Послушай, — пробормотал я, сосредоточившись на аккордах. Пальцы выводили риффы, сплетая их с мелодией. Уголки губ непроизвольно дрогнули, потому что одна идея только что родилась и обещала превратиться во что-то по-настоящему гениальное. Стоило лишь доработать аранжировку, добавить меткий текст, и все зазвучало бы идеально.

— Ну, это пока не похоже на хит, — снова прервало меня раздражающее существо.

Я оборвал игру, тяжело вздохнул и медленно повернулся. Пристально посмотрел на нее, приподняв бровь.

— Ты, наверное, считаешь, что все, что я играю, — полное дерьмо, да?

Она встала и подошла ближе, сжав губы в тонкую ниточку. Взгляд ее скользнул по синтезатору, рука заправила прядь волос за ухо, и вдруг она оказалась рядом. Глубоко вдохнув, она опустилась на широкую банкетку перед инструментом. Когда сладкий аромат розы и жасмина ударил мне в нос, я стиснул зубы и отодвинулся от Сьюки. Именно так пахли ее волосы тогда.

Тогда

.

Сердце забилось быстрее, а по коже побежали мурашки. Этот знакомый аромат всколыхнул воспоминания. Как она сидела рядом со мной в гараже, смеялась, а ее тонкие пальцы скользили по клавишам, прежде чем она начинала играть. Ее смех отчетливо звучал у меня в голове. Я видел, как она сияла от счастья, когда мы вместе создавали песню, которую она чувствовала каждой клеточкой своей души. И каждый раз, ощущая запах Сьюки, я чувствовал это трепетное волнение в груди. Но сейчас я изо всех сил старался подавить чувства — те самые, которые я когда-то испытывал к ней и которые сгорели дотла вместе с нашей дружбой пять лет назад. Я резко моргнул, возвращаясь в реальность.

— Что ты делаешь? — проворчал я, хмурясь, хотя сердце все еще бешено стучало.

— Тсс.

Ее черты лица смягчились, когда она встряхнула запястьями, сдвинув золотой браслет. Задумавшись, она задержала взгляд на клавишах.

— Давно не играла, — тихо призналась она. Пальцы ее слегка дрожали, когда она опустила их на клавиши и осторожно по ним провела. Затем робко взяла первые аккорды. Сначала неуверенно, но с каждой новой нотой ее движения становились все смелее. Казалось, она полностью растворилась в музыке, в гармониях, в мелодии, которая лилась прямо из сердца через пальцы, будто она никогда не занималась ничем другим. Я смотрел, как Сьюки повторяет эти аккорды, тихо напевая, и с болью вспоминал прошлое. Сердце сжималось от воспоминаний о том, как мы сидели так же по несколько часов.

Взгляд скользнул по ее ладоням, рукам, шее, остановившись на лице. На нем читалось глубокое удовлетворение, а глаза светились.

Я пытался ненавидеть ее игру так же, как ненавидел ее саму, но играла она… хорошо. Не просто хорошо — потрясающе. Именно так, как я и ожидал от Сьюки. Но признаться в этом я не мог ни за что. Да, возможно, я был полным идиотом. И хотя я сопротивлялся изо всех сил, какое-то странное покалывание не отпускало меня, пока она не сыграла последнюю ноту и не замолчала.

Я прокашлялся.

— Забудь это сразу. Тайризу не понравится. Слишком медленно, нужно быстрее.

Она резко подняла голову, уставившись на меня.

— Тебе не понравилось?

— Как я сказал — Тайриз такое не возьмет, — пробормотал я, уклоняясь от ответа, лишь бы не говорить правду. Вместо этого я снова положил пальцы на клавиши, позаимствовал пару ее аккордов и вплел их в более быстрый ритм. — Вот так, может, и сойдет.

— Звучит безжизненно и плоско, — она провела рукой по лицу, затем опустила ладони на колени.

— Получается, тебе вполне подходит, — сухо бросил я, пожимая плечами.

Было ли это грубо? Возможно. Заслужила ли она это? Безусловно.

Краем глаза я заметил, как ее губы слегка приоткрылись, словно она окончательно лишилась дара речи.

— Придурок.

О, значит, дар речи все же не потеряла. Жаль.

— Что? — резко спросил я, приподняв бровь, хотя пальцы все еще лежали на клавишах. — Разве не так?

На мгновение мне показалось, что в ее глазах мелькнула обида, но уже в следующий момент она резко поднялась с банкетки и отошла. Беспокойно зашагала по комнате, дыша так тяжело, словно вот-вот взорвется или разрыдается. Первый вариант мне определенно нравился больше. Я видел только ее напряженную спину. В то время как она выплескивала гнев и тихо ругалась, я повернулся к клавишам и начал перебирать мелодии, пока не услышал, как она плюхается на диван.

— Может, сначала решим, о чем будет песня? — Ее голос прозвучал устало. Тихий, хрупкий. Что-то кольнуло меня внутри, но я тут же отогнал это чувство. Подавил, если выражаться точнее.

Я медленно развернулся и посмотрел, как она сидит на диване, нахмурив брови, и открывает свой блокнот. Он был синий, с блестящими голографическими звездочками на обложке. Я вздохнул и выпрямился.

— У тебя есть идеи? Может, истории с крутых тусовок, любовные признания или забавные случаи с подружками?

Она задумалась, нервно покусывая ручку, и это безумно меня взбесило.

— Нет.

— А что тогда?

Ее взгляд метнулся ко мне, затем снова к блокноту. Она покачала головой, словно сомневаясь, стоит ли говорить.

— Может, напишем о… потере контроля и зависимости… И внутренней борьбе, через которую проходит человек.

— Довольно глубокомысленно для веселой попсы, — проворчал я, смерив ее взглядом. — Учитывая, что ты девочка, которая никогда ничего запрещенного не делала, сомневаюсь, что тебе подходят такие темы. В конце концов, нужно петь о том, о чем знаешь не только в теории. Картинка должна соответствовать реальности.

Сьюки сильно закусила губу. Через несколько секунд на ее щеках выступили красные пятна. Когда я заметил, как ее глаза подозрительно заблестели, по спине пробежала неприятная дрожь. Дерьмо. Кажется, я действительно перегнул палку и задел ее за живое? Боль читалась в ее бирюзовых глазах слишком явно. Она сжала губы, быстро моргнула несколько раз, впиваясь пальцами в бедра, затем откашлялась.

— Ты меня не знаешь. Не имеешь понятия, что происходило, пока тебя не было, и…

— Когда я сидел за решеткой? — перебил я.

Она бросила на меня яростный взгляд.

— Я сделала то, что должна была, чтобы защитить человека, который для меня значит все. Я знаю всю историю. Картер со мной поделился. И я рассказала правду.

— Конечно, — фыркнул я, чувствуя, как гнев пульсирует в жилах. — Просто повторяй себе это почаще. Интересно, как ты вообще спишь по ночам.

Она резко встряхнула головой, швырнула блокнот в сумку и встала, бросив на меня последний злой взгляд перед тем, как направиться к двери.

— Думаю, на сегодня мы закончили.

— Полностью согласен, — ответил я, сверля ее глазами. — Напишу-ка я тебе парочку незамысловатых попсовых хитов. Как раз для твоего уровня. Тебе понравится.

Ее рука уже сжимала дверную ручку, когда она процедила:

— Ты — ничтожество, Ривер. Абсолютное ничтожество. Надеюсь, ты подавишься своими высокомерными высказываниями.

С этими словами она вылетела за дверь. Я успел услышать лишь сдавленный всхлип и грохот тяжелой двери.

Да, я был резок. Возможно, даже слишком для этой избалованной жизнью Сьюки Лавлесс.

Было сложно признаться даже самому себе, но в груди заныло, когда я представил, как она бежит по коридору, смахивая слезы. Я прокашлялся и взял себя в руки. В конце концов, Сьюки была лживой сукой. И хотя когда-то я готов был на все ради нее — быть тем самым единственным, ее защитником, — теперь я глотал эти воспоминания, это желание, как раскаленную лаву, которая рано или поздно сожжет меня изнутри.