«Какое облегчение! Завести дневник действительно было прекрасной идеей. Благодаря ему я смог собраться с мыслями и, несмотря на весь скепсис, прийти к выводу, что картину необходимо завесить. Трудно поверить, но это в самом деле помогло. Чтение записей моего дорогого друга утомило меня, и идея скрыть от взора необъяснимо тревожащий меня холст пришлась как нельзя кстати. Теперь я бодр и свеж!

Сегодня последний день выходных, поэтому мне требуется подготовиться к грядущей рабочей неделе. В отличие от многих рабочих, учителям и на выходных приходится уделять время своей профессии.

Пока что записи моего друга мне несколько непонятны. На данный момент я прочёл лишь несколько листов, но меня уже насторожило то беспокойство, что он выказывает на своих страницах. Думаю, мне следует поскорее продолжить чтение, ибо я всё больше убеждаюсь, что исчезновение моего друга напрямую связано с событиями, которые он описывает.

Думаю, на данный момент мне больше нечего добавить. Одной ночи мне не хватило, чтобы полностью восстановить силы, однако следующей, я считаю, мне хватит для возвращения хватки и чистого разума. Сейчас я положительно настроен на своё восстановление, и мне трудно предполагать и доказывать какие-либо теории.

На завтра. Сейчас мне необходимы лишь отдых и спокойствие после стольких дней тревоги, а пока что я продолжу изучение рукописи моего друга.»

«И вновь неутихающая боль! Я чувствую, насколько моё тело обессилело, но даже те часы сна, которые накатываются на меня, подобно морской волне в бурю, не приносят столь желанного умиротворения. Даже во сне я чувствую, как незримые нити опасности обвивают мой дом. Не знаю, галлюцинации послужили нарушителями моего психического равновесия или, наоборот, нервное расстройство начало наводить на меня морок.

С того дня, как я повесил картину в гостиной, я пережил три срыва, четыре припадка и целую серию миражей, ибо то, что мне доводилось видеть, было несколько бо́льшим, нежели обычные галлюцинации. Я точно помню, что именно на следующий день после моего возвращения с выставки в моей груди начало зарождаться беспокойство. Да, в ту злополучную ночь я так и не сомкнул глаз. Необъяснимая тревога мешала мне расслабиться, а как только сон подступал, меня прошибал холодный пот.

Я не один. Это чувство завладело мной в ту безлунную ночь, когда после громкого возвещения часами о начале новых суток до меня донёсся приглушенный крик. Не могу сказать, померещился он мне в тот момент или нет, но, чёрт побери, не мог же он мерещиться всю ночь?! Голос кого-то звал. Я не расслышал слов, но складывалось именно такое ощущение. Однако кто мог забрести к одинокой усадьбе в столь позднее время? Деревенский житель? Они слишком опытны, чтобы заблудиться в здешних лесах. Горожанин, приехавший на отдых? Может быть, но где огни? Я слишком устал, чтобы выходить на улицу, а потому обошёл дом, всматриваясь в окна с разных сторон, но везде я видел лишь беспросветную тьму.

Однако голос не стихал, будто его обладатель бродит вокруг усадьбы, не осмеливаясь войти внутрь.

Меня это насторожило. Скажу без стеснения, меня уколол страх. Я живу один и на довольно отчуждённой земле, и появление странных незнакомцев не могло не проявить во мне опасение за собственную безопасность. Обойдя дом ещё раз для подтверждения личной защищённости, я вернулся в спальню и лёг обратно в кровать. До самого рассвета я не мог уснуть. В моих ушах продолжал звучать голос. Не могу сказать, когда зов прекратился, но к тому времени, как он стих, я уже точно определил, что он принадлежит женщине.

Пробудился я только к обеду, когда раздался звонок в дверь. Я наскоро накинул халат и спустился в прихожую.

Меня навестил редактор журнала, где регулярно выкладывались мои рецензии. Не скажу, что он был единственным, но с его владельцем у меня сложились наиболее близкие отношения, что позволяло мне быть уверенным в его полноценной поддержке. Приняв мои извинения о полной неготовности встречать гостей, редактор в свою очередь извинился за неожиданный визит. Причиной же его посещения стало письмо от некоего представителя местной администрации, пишущего о своих претензиях к моей статье о некоем художнике. Эта бумажка меня знатно позабавила, ибо фамилия чиновника ясно говорила о родстве с художником, что явно выявляло его личную заинтересованность.

Редактор не просил писать статью с извинениями или чем-либо подобным унижением самого себя, но настаивал на моей более осторожной подготовке. В конце концов, неизвестно, в какие выси могут уползти связи и какое горе принести журналу. Я поспешил согласиться, но внутри меня пробирал смех. Ведь ради таких моментов я и вступил в ряды критиков! Кто, как не деятели пера, сумеют укротить спесь многочисленным Пиноккио с кисточками вместо носа, а присланное письмо ясно говорило о том, насколько задета гордость тщеславного лицемера.

Задерживаться на долгое время редактор не видел смысла, а потому, спустя краткий промежуток времени, удалился. На прощание он напомнил мне о том, что в течение недели они ожидают мою очередную статью, на что я ответил о своей полной готовности браться за работу.

За тему я взял творчество и личные качества своих обидчиков с выставки. Их ждёт превосходный подарок! Я прекрасно помнил всё, что они успели сказать про меня и мою покойную жену, и для торжества справедливости я готов отплатить той же монетой. Немногие захотят выставлять или просто иметь картину человека, чья жизнь полностью намалёвана непристойными мазками несвежей краски. Весь день я посвятил поискам информации и её распределению. Я не считаю, что создаю шедевры, но через мой фильтр не просочится ни грамма ржавчины.

Спокойствие продолжалось до вечера. Чем ниже опускалось солнце, тем яростнее в моём сердце разгоралась тревога, зародившаяся прошлой ночью. В те дни я никак не мог понять причину своих волнений, а потому лишь валялся в бессмысленной надежде заснуть в скором времени.

Часы пробили полночь. И вновь до моих ушей донёсся необъяснимый зов, и вновь при его звуках меня проняла дрожь. В этот раз я не стал тянуть время. Взяв фонарь, я вышел на крыльцо и осветил окрестность, но передо мной предстало лишь чистое поле, простирающееся до самого леса. Однако зов не утихал, и несмотря на неразборчивость, я могу поклясться, что его источник должен быть виден. Страх необъяснимого, что пробудилось во тьме, нарастал во мне с каждой секундой. Я не решился отойти от дома и вернулся обратно. Сердце моё бешено колотилось.

Что же происходит? Что послужило причиной происходящей чертовщины и как прекратить нескончаемый кошмар? Я так и не нашёл ответа на эти вопросы, но, надеюсь, в скором времени я сумею раскрыть воцарившуюся тайну.»

«Боже, неужели после стольких ночей терзаний моего и без того занятого разума на меня спустилась благодать! Я не сторонник метафизических теорий, но сейчас в моей голове в самом деле проносятся мысли, что за чёрной полосой всегда грядёт белая. В противном случае я бы вряд ли смог объяснить нынешнее воодушевление, что зародилось в моём сердце этой ночью.

Что же, как не благословение, сошедшее к моей прозябающей в одиночестве натуре, спасло мой пошатнувшийся разум? Я не беру на себя ответственность смело утверждать существование Судьбы или сверхсущества, именуемого божеством, однако возможность их присутствия во Вселенной нельзя с полной точностью считать невозможной. В таких ситуациях я предпочитаю обращаться к словам Гамлета великого английского драматурга, хотя и Гамлетом, и Горацием во всех случаях остаюсь я сам.

Причиной моего душевного подъёма я могу считать самый заурядный в плане объяснения сон. Со вчерашней ночи, когда я завесил картину, моя тревога, предвестник незамечаемой мною опасности, практически стихла, хотя и в минуту, когда я пишу эти строки, моё сердце бьётся более скованно, будто опасается раскрыть своё присутствие некоему кошмару. Но весь этот нагнанный страх отступает, стоит мне вспомнить то чувство нежности и ласки, что я испытал ночью. Моя жизнь – серое существование одинокого холостяка, который отдаёт всего себя труду. Я не сумел испытать чувства всепоглощающей любви и привнести в свою жизнь человека, ставшего бы мне ближе, чем друг, хотя виды на некоторых дам определённо имелись в своё время. Не стану скрывать, что в моём сердце поселилось чувство зависти, заставляющее меня ненавидеть себя, когда счастье пришло в дом моего дорогого друга, но также я несомненно был огорчён и потрясён внезапной сменой беспрекословной радости на пустоту потери. Меня в самом деле до глубины души поразила смерть его суженой.

Но этой ночью, мне кажется, я испытал те же чувства, что теплились в моём друге, когда он нашёл свою вторую половинку. Да, это щемление в груди, которое ощущается не от ужаса или горя, а от избытка радости, которой хочется поделиться с каждым встреченным тобой человеком и, в особенности, с ней. Я не помню её лица, её голоса, лишь нежность её рук до сих пор отдаётся теплом на моей шее. И пусть это всего лишь сон, я чувствую, – я знаю! – что ночью произошло нечто большее, чем простой отдых тела и разума. Ощущения призрачны, воспоминания туманны, однако их твёрдость в памяти не только моего мозга, но и тела лишь разжигают доселе неведомое мне чувство всё яростнее!

Ох, моя голова! Я излишне возбуждён. Мой душевный восторг вкупе с моральным истощением меня выматывают гораздо сильнее, чем должно быть.

Дети требуют должного внимания, что я в свою очередь не мог им сегодня дать, находясь в небесах моего сознания в своём ночном видении, в результате чего мне требовалось больше сил и времени на восстановление порядка и атмосферы познания, несмотря на мои неудачи со вторым объектом работы. Нет, во все дни я полностью отдаюсь детям, их воспитанию и обучению и уверен, мои коллеги сумеют подтвердить данные слова.

В моём взгляде на мир я весьма обеспокоен безграмотностью и пошлостью населения. Не стану утверждать, что каждый представитель моего или младшего поколения является отражением мыслей и взглядов остальных, но я довольно часто на протяжении жизни имел возможность убеждаться в постепенном умственном и нравственном обнищании граждан. Мои цели не возвышенны и не революционно-радикальны, однако выбор профессии преподавателя напрямую связан с ними. Мои взгляды подразумевают, что людьми обретаются понятия морали, идеалы и стремления в самом юном возрасте, и окружение имеет масштабное влияние на их воспитание. И моё обучение неразрывно связано не только с предоставлением знаний о мире, но и с прививанием у учеников мировоззрения человека, с которым мне было бы приятно делить одну землю.

На этой почве у нас нередко возникали споры с моим дорогим другом. Он считал, что преподаватель, что проводит с учениками лишь малую долю их времени, не сможет составить конкуренцию друзьям, семье и массовой культуре и её ораторам. Он говорил о невозможности контроля многочисленного народа таким образом, предлагая действовать точечно на людей, чьё поведение открыто говорило о пошлости их воспитания. Таким образом, его суждения перенеслись и на его деятельность.

И какое бы у меня ни было желание одержать верх в наших спорах, его аргументы оставались не менее стойкие, нежели мои. Таким образом, его жизнь в роли критика продолжалась. Я не раз видел его раздражённым, яростным и даже в бушующем гневе от писем, ответных статей, звонков или встреч с определёнными людьми. В такие минуты его холодный ум затмевала пелена, а лицо приобретало поистине дьявольское выражение, от которого меня пробивала непреодолимая дрожь. Не каждый сумеет понять мои слова, но, считаю, найдутся люди, которым приходилось видеть взгляд, в котором читается жажда крови оппонента, а незримое напряжение, наполняющее всё тело, готово в любой момент перенаправить свою энергию в действие, нацеленное на убийство цели. Именно такое состояние было у моего дорогого друга в день нашей последней встречи.»

«Чёрт побери! Нескончаемый кошмар! Тартар наяву! Иные набожные деятели утверждают, что в мире, следующим за Земным, нет понятия времени. Если бы я услышал такое утверждение сейчас, я бы без толики стыда рассмеялся ему прямо в лицо, ибо я уже давно потерял счёт времени и существую будто в бесконечной петле внутренних терзаний.

Дни сменяют друг друга, но при взгляде назад они кажутся мне сплошным пятном из сплетённых воедино слов, мыслей и поступков. Я не знаю, когда я начал слышать в невнятном зове голос покойной жены, но теперь я уже не могу избавиться от ощущения, что она всё ещё жива и лишь я, как слепец, не могу её увидеть. К необъяснимой тревоге теперь присоединились душевные терзания. Какое было бы счастье увидеть её вновь, услышать её голос, дотронуться до нежной кожи! В иные минуты меня терзают чувства, что она совсем рядом, стоит лишь вытянуть руку. И голос, звучащий с каждым днём всё громче и отчётливей, словно его источник подбирается всё ближе к дому, добавляет в моё сердце лишнюю надежду и страх.

Прежде чем я узнал милые ноты, я успел кардинально сменить режим, предпочитая днём, когда меня охватывает спокойствие, отдыхать, спать, а вечером бодрствовать, находясь в готовом состоянии к действиям. Но мой организм не сразу принял новый режим, а когда он поднаторел к жизни ночного существа, тревога перестала спадать и при восходе солнца. С того момента я забыл слово «покой», и как бы ни старался узнать причину беспокойства и избавиться от неё, мои попытки оставались тщетны.

И всё же я рад, что сейчас я слышу лишь один голос. О, милая, ты знаешь, как мне тебя не хватает! Твой голос терзает моё сердце. Я пишу, едва сдерживая слёзы. Сейчас твой голос чистый, ему не вторит иная леди, от которой моё сердце замирало. В отличие от тебя, её зов был мертвенным, холодным, словно красивой куклы, и меня переполняет радость от мысли, что я её больше никогда не услышу.