Внезапно до моих ушей донёсся звук. Едва ощутимый человеческим слухом, но от него меня пробрала дрожь. Едва слышимый, отчего я сперва посчитал, что мне показалось, однако звук не затихал, и мне ничего иного не оставалось, как признать его реальность. Реальность приглушённого плача маленького ребёнка.

Первоначально я решил, что это, должно быть, внук или внучатый племянник хозяина дома, поэтому решил не обращать на него внимания. Однако плач не стих.

Я открыл дверь своей комнаты и выглянул наружу. Вокруг не было ни души. Однако плач стал куда явственней. Теперь я не мог сослаться на дурное воображение. Выйдя наружу, я побрёл в сторону источника звука – на первый этаж. С каждым моим шагом при спуске по лестнице плач становился отчётливей, и вскоре новая волна холода пробежала по моей спине. Я различил не один и даже не два – нет! – десяток детских голосов, доносящихся снизу. Не из одной из комнат первого этажа, но из-под деревянного пола.

Ориентируясь на слух, я бродил по дому, пытаясь понять, где же находится источник плача. Дом казался вымершим. В нём не чувствовалось не то чтобы уюта, но даже следов проживания человека, будто вся собравшаяся здесь фурнитура и коллекция исторических диковин представляла собой заброшенный музей. И за всё время, что я обходил комнату за комнатой, я не встретил ни хозяина дома, ни его пугающего вида слугу, ни каких-либо следов их присутствия.

В конце концов я остановился напротив одной из дверей, за которой, если верить моим ушам, должен быть спуск в подвал, откуда и доносятся эти душераздирающие крики детей. Я боялся увидеть, что происходит за ней. Но ещё больше я боялся, что за непристойным занятием бесспросного брождения по дому меня застукает хозяин. Однако я был уверен в правильности своего поступка. Протянув дрожащую руку, я взялся за ручку двери и дёрнул её на себя.

Дверь оказалась закрытой. Никакого засова или крючка видно не было, так что, судя по всему, она была заперта на ключ. Что предпринять дальше, я решительно не представлял.

Новый звук, ворвавшийся в мой и без того обеспокоенный мозг, заставил меня вздрогнуть и обернуться. Но это оказался всего лишь кот. Огромный, чёрный, с необычайно круглыми ядовитыми глазами, он, должно быть, неслышно подкрался сзади, пока я возился с дверью, и сейчас сидел, наблюдая за мной.

Увидев, что я обратил на него своё внимание, кот снова мяукнул и лёгким бегом направился к двери, где повернулся в мою сторону и ещё раз мяукнул. Должно быть, он звал меня. В последний раз бросив взгляд на злополучную дверь в подвал, я направился за зверем. Заметив, что я следую за ним, кот продолжил свой путь. Сперва он выбежал в гостиную, оттуда свернул в прихожую, а затем выбежал через открытую дверь в кромешную тьму ночи.

Я на секунду замешкался, опасаясь ночью выходить из дома, окружённого лесом, однако кот не был намерен меня ждать, и, наскоро надев ботинки, я бросился следом.

Ночь на улице стояла, что называется, кромешная. Я ни разу не видел, да и представить себе не мог, что может быть настолько темно. Несмотря на полную луну, одинокую усадьбу окутывала непроглядная чернота, в которой земля перемешалась с лесом, а тот, в свою очередь, расплывался с небом, образуя вместе единое полотно мрака. Я решил, что луна просто скрылась за тучами, не подумав, что в таком случае за падающим от порога светом будет лишь сумрак, а не явившаяся передо мной бездна бесцветия. И лишь силуэт кота, за которым я продолжал неустанно бежать, мелькал впереди, будто само это существо представляло собой ещё бо́льшую тьму, чем чернота, окружающая нас.

В тот момент меня перестала волновать возможность пораниться или упасть, я был полностью сосредоточен на коте. Поэтому меня не могли остановить на удивление цепкие, несмотря на свою редкость, ветви деревьев. Я отдирал от себя их твёрдые кривые сучья, цепляющиеся то за складки, то за карманы одежды.

Вскоре показался свет. Отринув от лица очередные ветви, я очутился на обширной лесной поляне. Так же, как возле дома, вокруг неё клубилась непроницаемая тьма, но в центре горел пламенный свет, маня подойти поближе. Свет излучали шесть свечей, расставленных на гигантском пне, чьи размеры были настолько внушительны, что я мог с уверенностью сказать: из него можно было вырезать полноценный чайный стол. Помимо свечей на древесной поверхности находились раскрытый фолиант, пожелтевший от времени, и бледный свёрток.

Пока я разглядывал открывшееся моему взору зрелище, кот подбежал к стоящему возле пня старику и принялся тереться о его ноги.

– Молодец, мой мальчик. Привёл нашего гостя, молодец, – просипел Зайцев, и только сейчас я обратил на него внимание и заметил, что теперь на нём была надета не старомодное пальто с шарфом, а спускавшаяся до самых пят мантия цвета окружающей нас ночи.

Я смотрел на всё происходящее, словно во сне. Один только вид, представившийся мне, поражал своей нереалистичностью и наигранностью, однако вскоре мне пришлось больно усомниться в своём легкомыслии.

Старик подошёл и, взявшись за моё плечо, как-то торжественно и в то же время заговорщически и зловеще прошептал:

– Как вы, друг мой, можете видеть, все приготовления завершены. Прекрасная ночь! В полную луну Он наиболее благосклонен к подношениям. Как я обещал, вы узрите, насколько легко можно получить желаемую власть. Пойдёмте, друг мой, всё уже готово!

С этими словами он повёл меня прямо к мрачному пню, от которого, мне казалось, веет неприкрытой враждебностью и нечистотой. Я не сопротивлялся. Моя воля настолько ослабла, словно я стал сторонним наблюдателем происходящего.

Старик подвёл меня ближе к пню. И в момент, когда я в очередной раз глянул на поверхность пня, меня проняла холодная дрожь. Старая древесина была покрыта тёмно-багровыми, почти чёрными, пятнами, от которых мне сделалось не по себе. Шесть свечей, что я видел издали, оказались расставлены не в случайной последовательности – они были систематически поставлены в небольшие окружности, венчавшие пиктограмму, начертанную бликующей алым жидкостью. И в центре этого нечестивого рисунка лежал раскрытый истёртый временем фолиант. Только сейчас я смог разглядеть, что и его страницы, и его обложка были сшиты из кожи существа, которое, я молюсь за верность своих суждений, при жизни являлось обычной свиньёй. Книга лежала раскрытой, видимо, на последней заполненной странице, и от того, что я увидел, мои зубы застучали в предчувствии страшного. В последней строчке я узнал начертанное каллиграфическим извилистым почерком, но всё ещё знакомое имя – моё имя.

Однако это оказалось не концом. В разы мне сделалось хуже, когда я вгляделся в лежащий рядом свёрток и не мог не признать в нём человеческого ребёнка. Малыш лежал запеленатый и глядел широко раскрытыми глазами на подходящего старика, и в голубых бездонных глазах его читался неподдельный ужас. Но малыш не кричал и не бился в истерике, словно некая противоестественная сила держала его в своих цепких смертоносных объятиях.

– Я вас всему обучу, друг мой. Передам вам все знания, познакомлю вас с самой Бездной. Да не дрожите вы так! Всего одна жертва, одна подпись – и мы с вами станем служить одному Господину. Что ж вы медлите, друг мой?! Не вас ли манила эта сверхъестественная сила, эти могущественные обряды?

Мы подошли к самому пню. В мою руку упёрлась деревянная рукоять. Я опустил взгляд, и моё сердце бешено застучало. Прокля́тый колдун протягивал мне искривлённый ритуальный нож, недвусмысленно вещая:

– Всего лишь один удар. Уверяю вас, друг мой, его с лихвой хватит, чтобы это крохотное тело испустило дух, отдав свою душу нашему Хозяину. А вы в это время хватайте перо и чертите свою подпись в жертвенном томе. Я уверен, Господин будет благосклонен к своему новому последователю. Да что вы не берете кинжал?! Перед вами не ваш сын и не сын вашего знакомого, а всего лишь случайный беспомощный ребёнок! Никто не заставляет вас даже его есть, так что вы тянете?

В моих глазах промелькнул холодный ужас. Старик, должно быть, заметил это, потому как его зловещий взгляд изогнулся в недоумении и разочаровании.

– Вы… Вы до сих пор не поняли? Та самая жареная нарезка, что вы так расхваливали этим ужином…

Я больше не мог себя сдерживать. Отвратительный ком подступил к моему горлу. Меня обуял неудержимый страх и отвращение, и я непроизвольно сделал два шага назад. В тот же самый миг лицо колдуна сделалось по-дьявольски ужасающим. В нём читались гнев и презрение, направленные всецело на меня.

– Я в вас разочарован. Я ожидал от вас больше решимости и стремления, но вы оказались ничтожны и слабы. Видимо, мне придётся сделать всю работу за вас. Я сам усыплю ребёнка, а вы хватайте перо, сучок, – да хоть собственным пальцем ставьте свою роспись!

Старик развернулся в сторону пня и перехватил нож, держась теперь за рукоять. Чёрный кот вскочил на пиктограмму и вперил свои ядовитые сузившиеся от нетерпения глаза, предвкушая кровавую расправу. Присущая всем котам дьявольская черта играться с жертвами, после чего хладнокровно кончать их – не для утоления голода, а из сатанинского удовольствия, – особенно остро ощущалась именно в этой ночной твари.

Зайцев поднял руку. Прямо над ребёнком нависло сверкающее искривлённое лезвие, и в глазах малыша мне показались слёзы. Старик замахнулся, кот протяжно мяукнул, приблизившись вплотную к несчастной жертве, и…

Я больше не мог оставаться в стороне. С меня будто спала пелена наваждения. Позабыв на миг про сковывающий меня ужас, я, не раздумывая, бросился вперёд и толкнул в бок не ожидавшего помехи колдуна. Я не рассчитывал силы, все мои мысли были лишь о спасении ребёнка. Старик буквально отлетел от моего удара, скрывшись во тьме окружающей нас ночи. И как только его мантия, колыхаясь, исчезла из вида, до моих ушей донёсся отчаянный крик человека, находящегося на волоске от смерти, постепенно удаляющийся и закончившийся глухим стуком упавшего тела.

На мгновение воцарилось безмолвие – ощутимое и тягучее, которое разорвал звонкий голос чёрного кота. Однако это был не вой питомца, потерявшего хозяина. В этом голосе не было ненависти и желания разобраться со мной. В протяжном мяуканье я услышал то, от чего я лишился последней нити, связывающей моё сознание со здравомыслием, потому что в звуках, что издавало это адское отродье, я услышал злорадный бездушный смех, словно сам Сатана покинул свои нечестивые владения, чтобы посмеяться надо мной, и в этом смехе я слышал лишь одно: «Убил! Убийца!»

Потеряв остатки разума, я схватил всё также бездвижно лежащего ребёнка и со всех ног бросился в ту сторону, с которой меня привела злополучная тварь. В ушах у меня стоял голос адского отродья, и, сколько бы я ни убегал, казалось, он ни на йоту не стихает. Я бежал сломя голову, совершенно позабыв, что нахожусь в лесу. Меня абсолютно не волновало, врежусь ли я в ствол или напорюсь глазом на сук. Единственным моим желанием было выбраться подальше от этого грязного кошмарного места.

Вот ветви вновь начали хлестать меня, но я продолжал бежать, не сбавляя шаг. Ветвей становилось всё больше. Они царапали мне лицо, хватали за одежду, цеплялись к волосам, но я был настолько напуган и поглощён охватившей меня паникой, что лишь рьяней вырывался из их цепких объятий.

Однако настал момент, когда я не смог одним рывком отбросить от себя надоедливые сучья. Я начал вырываться, но с каждым рывком я ощущал, что древесные ветви лишь больше опутывают меня, притягивая всё ближе.

Когда я уже совсем отчаялся, внезапно посветлело. Должно быть, тучи, наконец, сдвинулись с места, и на небе показалась круглая белая луна.

Кажется, именно в этот момент мои волосы приобрели цвет зимнего поля, припорошённого снегом, потому что луна осветила то, что держало меня, и я увидел, что запутался вовсе не в древесных сучьях. Прямо передо мной стояло нечто отдалённо напоминающее дерево, но совершенно не похожее ни на одно растение, произрастающее под Божьим светом. Оно имело пустые глазницы и беззвучно открытый рот, приближающийся ко мне. Десятки таких существ окружали меня со всех сторон и тянули ко мне свои корявые мерзкие лапы, стараясь схватить и оставить с собой навсегда, сделать меня частью их чудовищного леса, состоящего из бесконечно голодных и бесконечно страдающих созданий, навечно забывших солнечный свет.

Мой взгляд опустился в попытке не замечать окружающего меня кошмара, но добился я лишь окончательного помутнения рассудка, ибо вместо человеческого ребёнка из свёртка в моих руках на меня таращились два круглых ядовито-зелёных глаза.

– Убил! Убийца! Убийца!

Лишь беспамятство, в которое я провалился, помогло мне не умереть от окутавшего меня бесконечного мракобесия…

Очнулся я в своём кресле, в своей маленькой, но такой родной и привычной квартире. В окно пробивался солнечный свет. Было тихо и спокойно.

Боже, неужто это в самом деле был сон?! Самый кошмарный и зловещий, но сон? Как же я желал, чтобы так оно и было! Я и сейчас прошу об этом Судьбу или Бога или кто ещё может править течением этого мира по собственному желанию.

Но это был не сон. Подняв глаза, я это осознал, а вместе с пониманием вернулись ко мне ночной страх и отчаяние.

Из зеркала на меня глядели потускневшие глаза с окровавленного старческого лица…

Сегодня подходит к концу мой четырнадцатый день пребывания в лечебнице для душевнобольных. Врач сказал, что меня обнаружили в детском магазине, вальяжно развалившимся в коляске. Я бессмысленно пялился в одну точку, но когда продавец подошёл ко мне и спросил моё самочувствие, я внезапно впал в буйство: из моего рта раздался неистовый вопль, а подвернувшаяся под руку погремушка полетела прямиком в лоб несчастному.

Я ничего из этого не помню.

Даже писать у меня появилась возможность лишь благодаря благосклонному и послушному поведению, в честь чего врач сжалился и на мои непрекращающиеся просьбы разрешил мне получить пишущий предмет. Обычно психически неустойчивым людям запрещено давать в руки ручки и карандаши, поэтому мы сошлись на пастели. В связи с этим мои записи могут иметь неразборчивый характер, однако я делаю всё, что в моих силах, дабы моя история не осталась забыта в летах времени.