А через несколько минут мы уже сидели в электропоезде пригородного следования, расположившись на сиденьях из искусственной кожи. Механический голос продекламировал, что транспорт сделает остановки на каждой станции, а также о немедленном его отправлении. Почувствовался толчок сдвинувшихся с места вагонов, послышался свист поворота металлических колёс по рельсам, и я начал свой путь в тайное и на тот момент многоожидаемое место.

Ехали мы в относительной тишине. Вокруг нас витали отголоски разговоров иных пассажиров, доносился стук колёс и раздавался голос из динамика, однако мы с Зайцевым молчали. У меня имелось к нему слишком много вопросов, но я затруднялся в их формулировании. Мой же спутник даже не делал попытки завязать разговор.

Наше молчание было нарушено зашедшей в вагон контролёром. При виде женщины в летах в форме работника железной дороги я вспомнил, что так до сих пор и не взял у Зайцева свой билет. Мы сидели у самого тамбура, но с противоположной стороны от той, которую в первую очередь решила проверить женщина. Воспользовавшись этим, я решил обратиться к своему спутнику, но застал его абсолютно спокойно и вальяжно раскинувшимся на сиденье. Это подействовало на меня успокаивающе. Я решил, что он сам покажет ей оба билета и объяснит моё положение.

Однако контролёр просто прошла мимо нас, даже не удостоив взгляда, и принялась за следующий ряд. Я недоуменно проследил за ней. Невзначай с моего языка сорвалось:

– А билеты?

Я тут же прикрыл свой рот, но контролёр, должно быть, услышала меня. Она развернулась и вновь вернулась к первому ряду. Однако Зайцев всё так же спокойно сидел, уставившись в одну точку. Как и в первый раз, контролёр прошла мимо нас. Мы для неё словно не существовали. Я не могу иначе объяснить отсутствия даже косого взгляда.

Контролёр подошла к мужчине, сидевшему напротив нас, и вновь попросила его предъявить билет. При этом она говорила таким образом, словно не проверяла его всего минуту назад. Однако мужчину это вовсе не удивило и уж тем более не разозлило. Он сунул руку в карман, потом в следующий, следующий, залез в сумку.

Я неотрывно наблюдал за ним. Я точно видел, как он клал билет в свой нагрудный карман! Если только это не было Дьявольским наваждением, я мог поклясться, что точно уверен в этом! Но мужчина трижды залез в нагрудный карман и не достал оттуда ни одной бумажки. Содержимое сумки в панике посыпалось на сиденье.

Не в силах оторваться, я наблюдал за разворачивающейся трагедией. Билет мужчина так и не нашёл и в бессилии пытался доказать выписывающей штраф контролёру, что он точно покупал билет.

– Колдовство, – только и смог вымолвить я и краем глаза заметил, как губы моего спутника растянулись в хищном оскале.

Он посчитал, что мои остатки неверия и атеистического рационализма повержены, и, в сущности, был прав.

– И этому можно научиться?

– Гораздо быстрее, чем вы себе представляете, друг мой, – проскрипел старик.

– Даже за несколько дней моего пребывания в гостях?

– Хватит одного, друг мой, – оскалился Зайцев.

– И вы не имеете возражений? Ведь ваше искусство…

– Нет, нет, друг мой, – перебил меня старик, – для этого я и прибыл в город, чтобы отыскать человека, с которым я мог бы поделиться своими знаниями. Вы можете считать себя счастливчиком, потому как приглянулись столь могущественному человеку, как я. Но давайте не будем вести пустых разговоров. Друг мой, поспите пока, потому что я предпочту, чтобы вы оставались бодры в эту ночь.

– Но я решительно не желаю сна! – возразил я, но мой рот, как назло, издал предательский зевок.

Не в силах сопротивляться, я погрузился в пучину сна…

Сколько проспал, я не могу точно сказать, так же как и назвать время моего пробуждения. Я мог лишь предполагать по наступившим сумеркам. Солнце полностью зашло, и лишь остатки отблесков его лучей добавляли небу иные оттенки, помимо чёрно-синего. Лес же, полностью окруживший нас со всех сторон, виделся одной сплошной беспросветной массой.

Меня разбудил старик, поторапливая и утверждая, что мы уже на станции и поезд вот-вот отправится. Электропоезд действительно стоял беззвучно, без дёрганых изменений скорости и покачивания. Я мигом пришёл в себя и поспешил за выходящим Зайцевым.

Едва мы покинули вагон, двери мгновенно закрылись, и поезд, набирая обороты, помчался дальше во тьму. Перед этим я не услышал голос из динамиков, предупреждающий пассажиров о следующей остановке. После моего пробуждения поезд будто погрузился в кромешное молчание. Только сейчас я вспомнил, что не видел больше ни одного пассажира, хотя, когда мы отправлялись, свободные места можно было посчитать на пальцах одной руки. Однако я тут же выбросил эти мысли, осознав, что забыл свой рюкзак на полке вагона. Но поезд уже набрал скорость, и догнать его не было решительно никакой возможности.

Не сдержавшись, я использовал слова, которые не подобает произносить в присутствии женщин и детей. Однако Зайцев меня успокоил, пояснив, что мои вещи уже в его доме. Я был несколько удивлён, но почему-то в который раз безоговорочно поверил ему.

Мы стояли на старой растрескавшейся платформе прямо посреди леса. Рядом не виднелось ни поселения, ни кассы, а единственный фонарь, светящий прямо над станцией, то и дело затухал, чтобы через секунду разгореться вновь. Стенд с названием остановки также отсутствовал.

Боже, мне следовало уже тогда – нет, ещё раньше! – понять, что место, в которое я направляюсь, не принесёт мне ничего, кроме распада и ужаса! Окружающие меня мелочи так и кричали о своей мерзкой принадлежности сатанинскому миру тьмы и мрака, но я был слеп. Я не желал их замечать, прикрываясь глупостями, навроде рационализма и просвещённости. Лучше бы я прислушался к крикам своей души, чем зловещему шёпоту разума.

Мы спустились по деревянным ступеням лестницы, и мой спутник повёл меня по вытоптанной тропинке в глубь мрачного леса. Сразу же нас накрыли чёрные ветви елей, осин и клёнов. Они скрыли от нас небосвод, который ещё мог дать крохи того света, который нужен, дабы не споткнуться о торчащую корягу или не попасть под разросшиеся конечности растений. Однако старик шёл уверенным быстрым шагом. Его, кажется, ничуть не смущал сгустившийся мрак. Его спина едва виднелась передо мной, и мне, дабы поспевать за ним, приходилось также забывать о собственном волнении и страхе.

Но вот среди густой растительности замерцал жёлтый свет. Это придало мне уверенности, и я почти сравнялся со своим спутником. Вскоре мы вышли на открытое пространство. Вероятно, его можно было бы назвать поляной, если бы практически всё место не занимал огромный дом в два этажа высотой. В темноте трудно было разглядеть его особенности, однако размеры и различные приспособления, к примеру, деревянные колонны, поддерживающие своды приличного размера террасы, выдавали в нем здание дворянского происхождения, построенное в прошлом, а может, и в позапрошлом столетии. Я не силен в архитектуре, однако стиль и напыщенность, которые за долгий срок практически стёрло время, ещё сохраняли остатки богатства и роскоши.

Именно свет из его окон и виднелся мне среди склонившихся веток деревьев.

Когда мы подошли ближе, дверь отворилась. На пороге стоял мужчина, возможно, столь же пожилой, как и хозяин дома. Из-за света, что источался за спиной, я плохо разглядел его очертания. Единственное, что я мог чётко разглядеть, это его ярко-зелёные ядовитые глаза, широко глядящие на меня со стариком. От этого взгляда мне стало не по себе. Было в нём нечто жуткое и, я бы даже сказал, нечеловеческое, присущее скорее хищным животным, нежели разумным существам.

Первым делом отворивший дверь оглядел пристально меня, после чего взглянул на старика и тут же, опустив голову, отошёл в сторону, пропуская нас внутрь.

– С возвращением, господин! Я погляжу, вы привели гостя? – не сказал – промяукал слуга, потому как иначе, чем мяуканьем, я не могу назвать его речь.

Обращение, которое использовал зеленоглазый господин, утвердили во мне мысль, что этот дом – полноценный особняк, а Зайцев – именитый дворянин. Впрочем, узрев внутреннее убранство, мои сомнения на этот счёт в любом случае бы рассеялись. Лампы в доме хоть и были электрическими, но горели настолько тускло и с перебоями, что немудрено было понять, насколько давно здесь провели электричество. Многие углы так и остались во мраке, и, что в них таится, имелась возможность догадаться лишь по смутным очертаниям. Одна лишь прихожая способна поразить своими размерами, так как могла расположить в себе половину моей квартиры, а потому в ней умещались все вешалки, подставки для обуви и полочки для головных уборов с самым разнообразным, в том числе и довольно старомодным, содержимым.

Следующей комнатой шла гостиная. Я догадался об этом, увидев несколько диванов и кресел, обитых потёртым, но всё ещё бархатом, окруживших резной миниатюрный столик на одной ножке посреди раскинувшегося восточного ковра. В стене был сделан камин, и недавно подкинутые в него полешки с треском и фырканьем пускали красные искры в дымоход. Но меня больше заинтересовал шкаф, поставленный в самом тёмном углу. Дверца его была стеклянная, и, подойдя к нему, я сумел различить целые сборники произведений. В большинстве своём это была бессмертная классика, и, судя по обложкам, если здесь находились и не оригиналы, то точно первые издания. Среди них я обнаружил книги таких известных писателей, как Толстой, Гоголь и даже труды Ломоносова, а полкой ниже лежали в стопку произведения Гёте и братьев Якоба и Вильгельма Гримм на родном для них языке. Но каково же было моё изумление, когда на одной из обложек я в витиеватом и наполовину стёртом слове признал английского драматурга Шекспира!

Хозяин дома, должно быть, заметил мою увлечённость сим литературным антиквариатом. Подойдя ко мне сбоку, он произнёс:

– Я вижу, вы немало поражены собравшимися на этих полках раритетах, друг мой. Но это лишь малая толика того, что вы можете узреть в моём имении. Следующим вечером я проведу вас в мою личную библиотеку, и там вы узрите такие фолианты, при виде которых Шекспир покажется новомодным журналом для скучающих глупцов. Но это завтра, а сейчас я попрошу вас последовать за мной. Стол уже ломится от яств и только и ждёт, когда мы приступим к трапезе.

Мы отправились в обеденный зал.

Стол полностью соответствовал остальному убранству, без изъянов соотносясь с достоинством и древним изяществом дома. Относятся эти слова не только к столу, как предмету мебели, имеющему вид симбиоза грациозной резьбы по красному дереву, представляющего из себя смесь стеблей неизвестных мне растений и лоз винограда, и, прямо скажем, королевского размера, благодаря которому в былые времена здесь хватало места не только на всю хозяйскую семью, а также на семьи их гостей, но и к самому разнообразному выбору блюд, полностью заполняющих собой столешницу. Если не считать пары тарелок, бокалов и столовых приборов, вся поверхность была уставлена мисками, салатницами, плошками, блюдцами с салатами, гарнирами, жарким, соленьями, часть из которых я знал, часть доводилось пробовать, про часть только слышал, а часть даже не мог представить из каких ингредиентов готовились. Были здесь и напитки, в самом своём различном виде – от безобидных соков, морсов, коктейлей и лимонадов до бутылей с винами, коньяком или ликёром. Дабы сохранять здравомыслие, так как я находился на правах гостя, я предпочёл испробовать не более одного бокала вина, после чего испивал лишь недурманящие напитки.

В особенности мне понравились некие мясные нарезки, с лёгкой остринкой и полной прожарки. Я старался брать понемногу из каждого блюда, дабы испробовать всего, однако именно этих нарезок я добавлял к себе неоднократно. Хозяин заметил моё увлечение и, кажется, даже поощрял его. На моё восхищение искусством повара старик лишь зловеще улыбнулся, ответив, что суть здесь не столько в способе приготовления, сколько в особенности самого мяса.

По окончании ужина Зайцев провёл меня в, должно быть, уже заранее подготовленную комнату. Она находилась на втором этаже у самой лестницы. В ней была уже заправленная постель, письменный стол, мягкий ковёр и окно, выходящее прямиком на чёрное пятно леса. Рюкзак мой также присутствовал.

Показав мне мои апартаменты, хозяин поспешил откланяться, сославшись на то, что ему предстоит закончить некие приготовления. По его заверению, мне должен прийтись по душе финал задуманного им дела, а потому он оставил меня наедине со своими вещами, предложив пока обжиться и разложить одежду и туалетные принадлежности, что оставались в рюкзаке. Он сказал, что позовёт меня, когда приготовления будут завершены. Таким образом, я остался один.

Пожалуй, с этих минут одиночества и начался настоящий кошмар. Забудьте о том, что я писал ранее! Чертовщина? Нет, при встрече с Зайцевым мне лишь довелось лицезреть её, однако именно в эту беспросветную ночь я осознал всю её подноготную суть и мерзость. Если вы продолжаете смеяться надо мной даже после всего описанного, то с этого момента вы не сможете оставаться столь же хладнокровным и безучастным, как ранее. Так же, как и я.

В этом доме усилилось одно притуплённое чувство, что уже долгое время не давало мне покоя. Чувство зловещего, что буквально окружало меня, довлело над моей личностью, заставляя чувствовать себя в постоянной опасности, а по спине пуская холодные мурашки. Оно было со мной с того самого момента, как я впервые открыл дверь перед поседевшим человеком. Его слова, его движения, его интонации, его вид, даже его улыбка пробуждали внутри странную тревогу и первобытный животный страх. Страх, который чувствует мышь, случайно забежавшая в логово к голодной змее.

Я не мог объяснить себе его источник. В то время я ещё старался вести себя рационально и не отступать перед инстинктами. Потому я наскоро сложил свои вещи, раскидав их по разным ящикам и шкафам, а различные мелочи, навроде одеколона и расчёски, я разложил на столике перед зеркалом, после чего принялся разглядывать своё временное жилище. Я считал, что чувство неуюта появляется из-за непривычной архитектуры, исторической меблировки и древних творений мастеров и ремесленников. Но чем больше я всматривался, тем больше осознавал, что причина моего беспокойства вовсе не в моей изнеженности.