Горький, июль 1943 года

На мгновение Липгарт поднял от бумаг воспаленные глаза, подлил воды из чайника в кружку с заваркой. Обернулся на мать и Таниных детей, спавших вдоль стен. Спали везде – попробуй размести в трехкомнатной квартире 15 человек!

Мельком взглянул на часы. Ух ты! Скоро уже час. А гора бумаг на письменном столе уменьшилась только наполовину. Привычка брать работу на дом появилась у него еще до войны, но сейчас это была еще и производственная необходимость – дневного времени катастрофически не хватало. И вместо того, чтобы быть сейчас с женой, он горбился над тем, что не успел сделать на заводе. Эх, было бы в сутках не двадцать четыре часа, а двадцать восемь или, скажем, тридцать…

В дверь постучали. Андрей Александрович удивленно поднял голову – кто бы это мог быть посреди ночи? И удивился еще больше, увидев на пороге своего старшего, 14-летнего Славу. Усталого, как всегда в последнее время. Глаза под темной оправой роговых очков выглядели угрюмыми, даже заплаканными. Или показалось?

– Ты чего не спишь? – вполголоса удивился отец.

– Ты занят? – вопросом на вопрос отозвался сын. – Мне поговорить нужно.

Липгарт отложил бумаги.

– Давай, только тихо, а то остальных разбудим. Случилось что-то? В школе?

– В школе госпиталь, ты забыл? – недобро отозвался Слава. – Мы пока в 11-ю ходим, возле пятой проходной.

Липгарт мысленно проклял себя. Вот не удерживается в голове, что в 4-й школе Американского Поселка давно уже госпиталь, а занятия проходят в 11-й.

– Да, извини, – неловко произнес он. – Так о чем ты поговорить хотел?

Слава сел на табуретку, по-взрослому сжал руки, ссутулился, глядя перед собой.

– Ответь честно, ты разлюбил маму? – глухо спросил он.

– Что-о? – ошеломленно протянул отец. – С чего ты взял?

– Ну как… – пожал плечами Слава. – Дома ты почти не бываешь. А когда бываешь, то злой. Не живешь, а работаешь. А я где-то читал, что когда человек… ну, теряет любовь, то уходит с головой в работу.

Липгарт грустно улыбнулся.

– Ну как ты мог такое подумать, Славка, а? Да дороже вас у меня никого нет. Я же ради вас с мамой на все готов. И вообще, все делаю только ради вас.

– Тогда почему мама ночами плачет? – упрямо перебил сын. – Я же слышу.

Андрей Александрович вздохнул, встал из-за стола и присел на корточки напротив сына

– Славка, ты пойми. Война идет. Тяжелая, тяжелейшая. Никогда еще такой не было. А во время войны другие законы работают, понимаешь? Другие вещи выходят на передний план. Нет полутонов, важно только одно – победа. И во имя этой победы нужно потерпеть, пострадать даже…

– Я понимаю, – кивнул сын. – Мы, мужчины, пускай. Но мама-то за что? Она и так страдает. А ты своим отношением только добавляешь этих страданий.

Липгарт пристально смотрел на сына. Узнавал в его профиле себя. Такого же упрямого, не соглашающегося с тем, что ему не нравится. Слава так же интересовался техникой, как и он, всегда расспрашивал о новинках завода… И вот теперь он, его плоть и кровь, сидит рядом и говорит такие важные, правильные вещи. Конечно, отцу слышать такое от сына неприятно и даже больно. Но это, он не мог не признать, правильная боль. Действительно, маме-то за что?

В глазах сына блестели слезы, увеличенные стеклами очков. Андрей Александрович встал, прижал его голову к груди, погладил волосы. Взглянул на икону Казанской Божией Матери, которую мама повесила над отведенным ей диваном. Увозил ее из Москвы осенью 41-го от бомб, а вышло, что привез под новые бомбы. Ну ничего, сейчас ситуация над Москвой выправилась, столицу почти не бомбят, так что скоро постояльцы, наверное, переберутся обратно, там уже безопасней, чем в Горьком.

– Взрослый ты у нас совсем… Ладно. Я что-нибудь придумаю. Договорились?

Больше всего он боялся, что Слава отстранится, вырвется из объятий. Но он не вырвался. Молча кивнул и утер кулаком слезы.