Горьковский автозавод, июль 1943 года

На западе истаивал долгий июльский закат. Заканчивался очередной военный день ГАЗа. Казалось бы, к вечеру деятельность завода должна понемногу замирать, но Горьковский автомобильный уже который день подряд бурлил круглые сутки. Восстановление цехов продолжалось в несколько смен, и днем и ночью. Рабочие ночных смен спали тут же, во дворе, в наскоро разбитых палатках, а то и прямо на кирпичах. Свет в кабинетах начальства тоже горел с полуночи до рассвета. На деревянном щите июльский ветерок трепал наскоро приклеенную страницу заводской «молнии»: «Пламенный привет патриотам Родины! Сегодня с утра в корпусе тов. Глинера встают на стахановскую вахту 400 инженеров, техников и стахановцев». Там же висел лозунг: «Автозаводец, смелее вперед! Работай, как Воронов и Удод!»

Это были фамилии мастеров инструментально-штампового цеха, обещавших дать выработку норм не ниже четырехсот процентов…

Возле закопченной коробки заводского гаража стояла уже знакомая нам черная «эмка» главного конструктора. Видавший виды автомобиль окружали сейчас члены конструкторской группы – Кригер, Сорочкин, Кирсанов, Кириллов, художник Самойлов, кузовщик Боттинг.

Все еле стоящие на ногах после рабочего дня, потные, голодные, по многу дней не видевшие семей. Но смотрели сейчас не сколько на «эмку» – чего на нее смотреть-то, эка невидаль, – сколько на Главного. А тот, засунувший руки в карманы, был непривычно молчалив, и лицо его, утомленное до предела, казалось взволнованным и даже растроганным.

– Прежде чем мы начнем… снова начнем… давайте каждый из нас внимательно посмотрит на «эмку», – негромко проговорил Липгарт.

Конструкторы переглянулись.

– Зачем? – выразил общее недоумение Кригер. – Мы же ее наизусть знаем. Мы же ее делали.

– В том-то и суть. Мы любим ее. Мы вложили в нее часть своей души. Твоя, Юра, вот тут, – Липгарт положил руку на крышу машины, – твоя, Саша, тут… – Он коснулся крыла и решетки радиатора. Задумался. – Моя… моя…

– Ваша – везде, Андрей Саныч, – договорил Кириллов.

Липгарт задумчиво усмехнулся.

– Да, моя часть души – наверное, везде… Да и для всех «эмки» успели стать родными, сейчас они тянут на себе войну. Но «Победа» должна быть совершенно другой. Послевоенной

– «Это должна быть очень сильная машина!» – шутливо процитировал Сорочкин. Но Липгарт, поморщившись, оборвал его:

– Нет, Юра… без дураков, серьезно. Как говорят в Америке, устроим сейчас брэйнсторм. «Мозговой штурм» в переводе… Крепко подумаем вместе, чего мы хотим от новой машины. Что в ней должно быть такого, чего нет в «эмке». И вообще – посмотрим на «эмку» критически. Поругаем ее. Но – по делу. Помним, что каждый ее минус – это плюс «Победы».

– «Поругаем»? – протянул Кригер. – После того, как в Кремле сказали «Дай Бог каждому такую машину»?

– Семь лет уже прошло. Семь! – резко произнес Липгарт. – Для техники это огромный срок. Все уже изменилось, ее даже школьники барахлом зовут. Ну, поехали. Юра?

Сорочкин, неторопливо ступая, обошел машину по кругу.

– Ну, барахло не барахло, но то, что на поверхности… Кузов – 34-й год в чистом виде, архаика. Нет багажника, запаска снаружи… Никакого намека на аэродинамику. Не говоря уж о том, что это не наша самостоятельная конструкция, а фордовская.

– По моей части, – деловито присоединился Кригер. – Двигатель стучит, приборы врут, из-за дефектов пружин на ходу бьет руль.

– Так, так, Толя, стоп, – охладил пыл подчиненного Андрей Александрович. – Ты еще вспомни, что дерматин на сиденьях лопается. В частности не вдаемся пока. Только главное.

Кригер задумался на мгновение.

– Слабая рама. Усиленная, по сравнению с «Фордом», но все равно слабая. В особенности в местах крепления рессор.

– Ну, за это Лещуку спасибо, за раму он отвечал, – саркастически отозвался Липгарт и повернулся к Боттингу: – Джон Артурович, ты своим острым британским глазом что видишь?

Англичанин, прищурившись, постучал пальцем по крылу в том месте, где вспучилась черная краска.

– Плохая обработка кузова, – с заметным акцентом проговорил Джон. – После воды краска трескает… трескается. На новой машине надо лучше. И больше красок. Не только черную.

– Верно. Принимается. Что еще?

– Крылья, – неожиданно произнес Самойлов.

Повисла пауза. Все недоуменно смотрели на Самойлова.

– Что – крылья? – уточнил Кириллов, проектировавший на «эмке» крылья и гордившийся своей работой – они сильно отличались от американского прообраза.

– Лишние. Съедают четверть пространства в кузове. Да, широкие подножки, удобно. Но вот это… – Самойлов встал на подножку, показывая, сколько места занимают крылья и подножки. – Могла бы быть полезная площадь.

– Валя Бродский в таком духе еще в 38-м рисовал, – проговорил Кириллов, но как-то неуверенно.

Сорочкин снова, как кот ученый, обошел эмку вокруг. Остановился, почесал в затылке:

– Ну, там у него было лобовое стекло четырехсекционное, как у «Татры», да и крылья все-таки слабо, но выраженные… Ладно, надо думать еще.

Липгарт молчал, с улыбкой глядя на коллег. Он любил эти моменты общего, коллективного творчества, когда каждый прямо на ходу делился идеями, приходившими в голову. Иногда ненужными, иногда прямо дурными, но даже самая абсурдная идея временами бывает полезна, содержит зерно истины и может вывести на верный путь. Впервые такой метод творчества он увидел в Америке во время первой командировки, в тридцатом году. Слово brainstorm ему понравилось, и, став Главным, он постарался привить эту практику у себя в КЭО. Этакий военный совет, где сначала высказываются младшие офицеры, потом старшие. А подытоживает все главнокомандующий. На нем ответственность, ему принимать все решения. Но выслушать подчиненных он обязан. Иногда дельное соображение лейтенанта может изменить ход мыслей маршала.

– Нет, Юра, тебе думать мало, – мягко сказал он Сорочкину. – Думать надо было с февраля по июнь. А сейчас тебе уже компоновать надо. Скомпонуешь, подключай Самойлова. – Он обернулся к художнику. – А тебе, Веня, уже сейчас надо рисовать. Вот и начинай. Спокойно, раскованно, как ты умеешь. Не торопись, не волнуйся, не оглядывайся на предшественников, на себя самого, на иностранцев. Вложи в машину все, что ты хочешь сказать, как художник. Считай, что ты… ну не знаю, Айвазовский, и пишешь «Девятый вал», свой шедевр.

Самойлов почесал в затылке.

– Вообще считается, что Айвазовский «Девятый вал» за три часа написал. А тут у нас «Явление Христа народу». Лет двадцать, не меньше.

Все засмеялись, и Липгарт в том числе.

– Ну, ты у нас не Александр Иванов, поэтому времени будет поменьше, – в тон отозвался он. – Все, что сделаешь – сразу на стол Сорочкину. Все понятно?

* * *

В то же самое время в маленькой комнате, которую занимала в коммунальной квартире семья Виталия Лещука, коротали вечер его жена Маша и сын, 12-летний Витя. Жена пристроилась под свет керосиновой лампы с иголкой в руках и прохудившимися на колене брюками мужа, а Витя старательно сопел там же, одолевая неподатливые строки сочинения на заданную тему.

– Мам, а как правильно: «партия Ленина-Сталина» через дефис или через тире? – оторвавшись от тетрадного листа, спросил он.

– Ой, Витя, не знаю… – покачала головой мать. – Ты чего полегче спроси… А в учебнике как написано?

В замке заскрежетал ключ. Только взглянув на вошедшего мужа, Маша поняла: мрачнее некуда. Виталий от двери швырнул пыльный портфель под вешалку, с трудом стянул с ног грязные сапоги. Запах от давно ношенных носков заставил поморщиться.

– Случилось что-то, Виталик? – встревоженно поинтересовалась жена.

Лещук, не отвечая, медленно стянул через голову грязную гимнастерку, тяжело опустился на скрипнувшую койку, сцепив руки и глядя перед собой. Витя, удивленно наблюдавший за отцом, спросил:

– Бать, ты чего?

На этот раз Лещук удостоил ответом. Скривился всем своим узким лицом и чуть слышно выдавил из себя:

– Ничего… хорошего.

Жена, поняв его состояние, обернулась к сыну:

– Витька, сходи в коридоре погуляй. Давай, давай. Отдохнешь от своих дефисов.

Упрашивать сына долго не было необходимости. Витя отложил перо и тетрадку и вышел за дверь. Маша подсела к мужу, взяла его ладони в свои.

– Ну что такое? Устал, да?

– Ну конечно, устал! – оскалился Лещук. – А кто теперь не устает?

– А рычишь чего?

После паузы Виталий нехотя пояснил:

– Да Липгарт все… Не оформил в группу по новой легковой.

– Почему? Ты же у него на «эмке» работал.

– Ну вот в прошлый раз работал, а теперь все, до свиданья. Не нужен больше. Работай на грузовой.

Жена помолчала.

– Ты говорил с кем-нибудь?

– С Кирсановым говорил. Он ни в какую, иди, мол, к Косткину. А что Косткин? Работайте, куда поставили. И вообще, как у вас совести хватает о таком думать, когда завод в руинах.

– А прямо к Липгарту ты не хочешь сходить? – спросила Маша. – Просто, по-человечески. Объясни ему про обстоятельства… Он же нормальный…

– Нормальный? – зло отозвался Виталий. – Нормальный бы сразу меня взял. А сейчас выпрашивать что-то, кланяться, да?

– Ну что ты как маленький? Да, иногда в жизни приходится. Ты же не ради себя, а ради нас все это делаешь. Ради нас, правда?

Последние слова Маша произнесла, искательно заглядывая мужу в глаза.

Обычно после изнурительного труда на разборе завалов Лещук проваливался в сон мгновенно, но сегодня лежал без сна, уставившись в давно не беленый потолок. Досада и злоба продолжали кипеть изнутри с прежней силой. Только теперь к ним добавилось еще раздражение на сопевшую рядом жену.

Из своих тридцати пяти лет в Горьком Лещук жил десять. В 1933-м получил распределение на только что построенный ГАЗ. До этого – МВТУ, знаменитая «Бауманка». А еще раньше – переезд в Москву из родного Минска, на свой страх и риск. Вечная дрожь: а вдруг кто-то узнает о происхождении? И без того отчество подозрительное. Ольгердович! Слишком уж «не по-русски». Действительно, отец был поляком. Но кроме того, еще и служил в царской армии, был офицером. Правда, выше штабс-капитана не поднялся, да и погиб в 1915-м на фронте. В анкетах Виталий этот факт не указывал, писал «Из служащих». Но ведь могут раскопать. Не копали, правда, даже в 1937-м не копали, но ведь могут!

А ведь он так старался расстаться с прежней жизнью! Переезжали вместе со старшим братом Аркадием. Москва после убогого провинциального Минска казалась полной надежд столицей Вселенной. Упоенная учеба, комсомол, вера в себя, мечты о собственных проектах, женитьба… Все это обернулось обыденностью: диплом никакого восторга у преподавателей не вызвал, брат нашел работу в Москве, семейная жизнь потонула в хлопотах, связанных с детьми, а на ГАЗе ему поручали скучные, второстепенные задачи. Сколько раз Лещук пытался попасться на глаза главному конструктору, тем более что был его однокашником по «Бауманке»! Ничего не выходило, ни первый советский пикап ГАЗ-4, ни первый седан ГАЗ-6, ни автобус на базе «полуторки», ни даже самосвал ему не доверили. Только на «эмке» Липгарт, словно вспомнив о существовании Лещука, поручил ему переделку рамы: ее требовалось усилить Х-образной поперечиной, переделать места крепления рессор. Сколько бессонных ночей вложил он тогда в эту работу! Но никакой благодарности не дождался. Никто не смеялся над его трудами, но никто и не повысил Лещука, не представил его к ордену «Знак Почета» и даже не выписал премию в размере тысячи рублей. Более того, Липгарт ни слова ему не сказал…

Если это и изменило отношение Лещука к Главному, то самую малость. Он понимал масштаб его личности и таланта, был счастлив работать под его руководством и не терял надежды. Но потом началось: завод накрыли массовые аресты, директора расстреляли, а Липгарт на полгода отправился в командировку в Штаты. Виталий тогда, в 37-м, вступил в партию – возможно, именно это его и спасло, ведь коса косила не разбирая. Но год спустя в семье Лещуков, обзаведшихся к тому времени тремя детьми, начался затяжной период проблем: тяжелая болезнь жены, вследствие которой она не могла работать, а потом вовсе кошмар – смерти двух сыновей подряд, арест и расстрел старшего брата. От этого ли или от плохой наследственности, перед самой войной у Виталия начало катастрофически быстро ухудшаться зрение. По этой причине в июле 41-го его не взяли на фронт; специалисты автопрома имели бронь, но он хотел попасть в народное ополчение. Обращался даже в горком. И тут неудача…

И все-таки он не сдавался. Работал, а дома терпел нервные срывы жены, закапывал в глаза положенные капли да болезненно беспокоился о здоровье единственного сына Витьки. И так обрадовался, воодушевился, когда узнал, что набирается группа по созданию новой легковой машины! Был почему-то уверен, что Липгарт пригласит и его, ведь на «эмке» стояла, в сущности, его рама. К тому времени он работал у Косткина, на ГАЗ-51, но что такое грузовик в сравнении с легковой? Легковая – это возможность выделиться, громко заявить о себе, получить свой собственный проект, о чем так мечтает каждый конструктор… Да и деньги лишними не бывают. Вслух об этом не принято говорить, но все ведь все понимают.

И главное – это была его мечта, настоящая мечта! Идеи, которые приходили в голову, он тут же записывал, набралась уже целая общая тетрадь. Там и детали компоновки, и даже соображения по внешнему виду кузова. Конечно, это не совсем его епархия, на это есть художник-конструктор, но ведь создание абсолютно новой машины – это изначально сказка, фантазия, здесь может быть важна каждая деталь, каждая придумка.

И вот такой удар. Такое разочарование. И, главное, за что, почему? Ну да, в последнее время он не так активно участвовал в жизни заводской парторганизации – много времени отнимали домашние проблемы. Но вон Липгарт, Кригер, Сорочкин и Кириллов вообще не члены партии. И да, характер у него ухудшился, это факт, до войны он был куда более общительным, а сейчас не было никакого желания лишний раз заговаривать с коллегами. Но ведь опять-таки – от Липгарта запросто можно услышать, что у того-то телячьи мозги, а тот-то – просто вор. А Кригер, который со всеми здоровается через губу и держится, как соляной столп? Да и вообще, сами побывайте в этой шкуре, переживите смерти брата, двух детей и болезни жены. Тогда и посмотрим, какой у вас будет характер, общительный или не очень.

Еще раз всплыла в голове идея Маши сходить напрямую к Липгарту. Глупость несусветная! Идти к Главному, унижаться, выпрашивать… Но, с другой стороны, что – смириться? Проглотить это? Сделать вид, что так и нужно? А если получится, деньги не помешают. Лекарства для жены стоят недешево. Их Лещуку привозили из Москвы, ленд-лизовские, купленные с рук у моряков и летчиков…