Горьковский автозавод, 8 июня 1943 года

На территории ГАЗа кипела жизнь. Казалось, что совсем недавно завод был полностью уничтожен, убит, что его больше никогда не будет. В воздухе до сих пор висела пелена дыма и пыли: чуть поредевшая за дни, но висела.

Мрачно высились черные, зияющие провалами окон корпуса, простоявшие всего десять лет. Главный конвейер был похож на декорации какого-то страшного фильма – хаотическое переплетение металлических линий. Рядами, словно на какой-то жуткой выставке, стояли обугленные кузова готовых броневиков и ленд-лизовских машин. В стороне беспомощно лежал на боку отброшенный взрывной волной паровоз заводской узкоколейки…

Но на развалинах цехов и корпусов работали люди. Много людей. Измученные, перепачканные, голодные, шатающиеся от усталости, изнывающие от летней жары. Старые и молодые, мужчины и женщины, подростки и формах учащихся ФЗУ.

Одни разбирали завалы битого кирпича, другие грузили строительный мусор в кузова грузовиков и самосвалов, третьи высвобождали из хаоса рухнувших стропил те станки, которые еще подлежали восстановлению, четвертые тут же, на месте, пытались починить их…

В сторонке дымили армейские кухни, к которым стояли очереди. Получив порцию супа и каши, люди тут же, на месте, торопливо обедали, чтобы как можно скорее снова вернуться к работе.

Перед поврежденным зданием заводоуправления, украшенным огромным лозунгом «Дорогой автозавод, мы тебя строили, мы тебя защитим и снова отстроим», был установлен покосившийся фанерный щит с надписью «Приказы по заводу». Он сплошь был заклеен листками с машинописным текстом. Время от времени перед ним останавливался пробегающий мимо рабочий или инженер, бегло просматривал документы, чуть подольше задерживался у «молний» и сатирических «Окон ГАЗа» и бежал дальше, по делам.

Художник-конструктор Вениамин Самойлов собирался быстро пройти мимо стенда, но вдруг задержался. Снова и снова перечитывал бледную строчку, где была напечатана его фамилия. Его включили в группу по новому легковому автомобилю! И хотя ничего удивительного в этом не было – в конце концов, еще четыре года назад он делал макеты по сменщице «эмки», которые получили полное одобрение Главного, да и с февраля по июнь тоже работал на проекте «Победа», – радость все равно была неожиданной. Ведь в феврале все было на уровне устной договоренности, а это – документ, все официально. На него надеялись, ему доверяли!

– Слушай, я чего-то понять не могу, – раздался из-за его спины растерянный голос. – Меня там нет, что ли?

Самойлов обернулся. С 35-летним инженером Виталием Лещуком он был знаком шапочно, да и, насколько он понимал, близких друзей у того на заводе не было вовсе. В больших роговых очках, болезненно худой, замкнутый и зацикленный на себе Лещук держался так, как будто был знаменитостью в автомобильной промышленности не только в СССР, но и во всем мире. Поговаривали, что Лещук схоронил двух детей и очень боится потерять третьего сына. Сочувствуя, Вениамин решил поддержать коллегу. Тот, видимо, надеялся тоже попасть в «победовскую» группу, но – увы, не вышло.

– Да не расстраивайся. Липгарт же такой. Сегодня не позовет, а завтра позовет.

– Так мне не завтра, мне сегодня надо, – отозвался Лещук таким тоном, что стало понятно: принимать утешения он не намерен. – Ты же в списке?

– Ну, да…

– Боттинг в списке! – продолжил Виталий, тыча пальцем в машинопись. – То есть англичанина взяли, а меня нет?

Это уже звучало странновато: на ГАЗе, с первых дней основания, трудились специалисты разных национальностей, иностранцами никого там не удивить, и, хотя в 1937-м их стало сильно меньше, но и после выходцев из-за рубежа среди сотрудников было больше десяти.

Джон Боттинг действительно был англичанином, но, во-первых, он – идейный коммунист, сражавшийся с франкистами в Испании, а во-вторых, – отличный кузовщик. На заводе его все уважали, звали Джоном Артуровичем, и никто особенно не вспоминал о том, англичанин он или нет: главное, что парень хороший и отличный специалист.

В конце-то концов, у самого Лещука странное отчество – Ольгердович, и ничего. Словом, высказывание Лещука не понравилось Самойлову, но ссориться с малознакомым человеком он не хотел и примирительно посоветовал:

– Слушай, а ты сходи к Кирсанову. Он же руководитель.

– А при чем тут Кирсанов? – пожал плечами Лещук. – Решает-то Липгарт.

– Ну все равно, есть же субординация. Сходи к Кирсанову, поговори. Так, мол, и так, почему? Может, они тебя на замену кого держат или про запас. Как самый большой пельмень в тарелке.

Виталий не оценил шутку, недовольно нахмурился.

– Сам ты… пельмень.

Инженеры не расслышали, как сзади приблизился облаченный в грязную спецовку Кирсанов. Его знаменитые на заводе усы и бородка, придававшие ему вид ученого-гуманитария, были перепачканы кирпичной пылью и известкой.

– Чего застыли, орлы? – осведомился Кирсанов. – Работы на разрушенном заводе нет?

– Чего-чего, а этого навалом, – отозвался Самойлов, уходя. На прощанье он хлопнул Лещука по плечу: мол, на ловца и зверь бежит, бери быка за рога.

Но Кирсанов и сам заметил, что с Лещуком что-то не так.

– Случилось что-то, Виталий?

– Да нет, – замялся было Лещук, но тут же решился: – Борис Дмитриевич, у меня к вам вопрос по поводу приказа, можно?

– Давай, конечно, – пожал плечами Кирсанов.

– Почему меня нет в составе группы по новой легковой?

– Потому что ты в составе группы по новой грузовой, – мягко ответил Кирсанов.

Но Лещук только вздернул плечи и поправил очки на носу.

– Нет, я не понимаю просто. Я же был в группе по «эмке». А по новой, значит, нет? Я что, сделал что-то не так, да?

Кирсанов попытался что-то вставить, но Лещук продолжал:

– Вы же знаете, для меня Андрей Александрович – царь и бог. Я под его руководством готов что угодно делать. Землю рыть, деревья валить. Он на «эмке» мне раму доверил! И ни слова плохого мне потом не сказал. И вот теперь такой шанс, а меня…

– Лещук, ты сам себя со стороны послушай, – перебил Кирсанов. – Ты под руководством Липгарта готов что угодно? Ну так вот тебе новый грузовик, ГАЗ пятьдесят первый, делай его как хочешь. Сделаешь хорошо – вся страна тебе в ножки поклонится. Чем тебе не шанс?

Впалые щеки Лещука покраснели, глаза сузились, губы упрямо сжались

– Я знаю, что у руководителя группы есть полномочия приглашать кого он сочтет нужным. И я прошу объяснить мне, почему я не приглашен.

Кирсанов звучно крякнул с досады. Лещук неотрывно смотрел на него. «Ну что же, если человек не понимает вежливо, с ним надо прямо…»

– Виталий Ольгердович, – сухо проговорил он. – Вы числитесь в конструкторской группе по ГАЗ-51, и ваш непосредственный руководитель – Лев Васильевич Косткин. Если вас что-то не устраивает, обращайтесь к нему. Хотя должен вам заметить, что сейчас не такое время, чтобы в угоду личным амбициям заниматься выяснением отношений внутри коллектива. Всего хорошего.

Кирсанов отвернулся и зашагал прочь. Некоторое время Лещук зло смотрел ему вслед, потом снова перевел взгляд на доску с приказом.

* * *

В эту же самую минуту на другом конце огромного завода рядом медленно шли двое мужчин. Один в привычном для заводчан костюме – в перепачканных кирпичной пылью и землей гимнастерке и галифе. На руках грязные брезентовые рукавицы, без которых кожа давно бы слезла от работы с камнем, стеклом и металлом. Второй – в строгом черном костюме с галстуком, в руках – шляпа, которой он то и дело обмахивал вспотевшее лицо.

– Товарищ Ратаенко, вы недаром начальник спецотдела, глаза и уши завода, – неторопливо говорил Качуров, глядя себе под ноги: не дай Бог еще ногу подвернешь в этом бардаке из скрученных взрывами железяк и обломков бетона. – Все видите, все слышите. Наверняка много интересного знаете и о главном конструкторе. Как он вел себя во время налетов? Какие меры предпринял, какие качества проявил?

Начальник спецотдела ГАЗа еле заметно усмехнулся себе под нос.

– Как и все – находился на боевом посту, в диспетчерской экспериментального цеха. Проявил мужество и героизм. Только благодаря ему был спасен заводской архив, например.

– Каким образом? – поинтересовался Качуров.

– После первого налета он был эвакуирован в Борисово и спрятан в церковном подвале.

– В церковном? – поднял брови столичный гость.

– В церковном. Толстые своды, капитальные перекрытия… В случае случайной бомбежки то, что надо. Когда одна из бомб пробила крышу и упала на участок сборки автомобилей, Липгарт своим примером ободрил бойцов пожарной охраны, первым отправился на тушение пожара. Также по его приказу после первого же налета разобрали деревянные маскировочные щиты вокруг цехов. Во время бомбежек они загорелись в первую очередь.

Качуров пожевал губами, остановился, взглянул на Ратаенко пристально.

– То есть прямо-таки образцово себя вел? Никаких нареканий?

– Совершенно верно, – спокойно отозвался Ратаенко.

– Но я уверен, что если возникнут какие-либо вопросы, вы обязательно сообщите мне о них. Договорились?

Качуров протянул Ратаенко руку. Тот, помедлив, показал свои руки в рабочих рукавицах.

– Извините, работы много. Сами видите, что тут у нас. Так что я это… пойду. Завалы разбирать надо.

Начальник спецотдела неторопливо отвернулся и зашагал к выходу из цеха. Качуров, хмыкнув, направился в другую сторону.

* * *

На ГАЗ товарищ Качуров прибыл в составе большой правительственной комиссии, которая изучала подробности авианалетов на завод. Стало известно, с чем была связана активность немцев именно на этом направлении: накануне Курской битвы фашисты стремились вывести из строя производство самоходок СУ-76, танков Т-70 и снарядов для «Катюш», а главное – разрушить автозавод как поставщик комплектующих для авиационного, артиллерийского и танкового производств.

Понятны и причины, по которым ГАЗ понес такие разрушения: дезинформация немцев, уверивших нашу разведку в том, что 5–6 июня будут бомбить Москву, откровенная слабость заводского ПВО, самоуспокоенность городского и заводского начальства, уверенного в том, что линия фронта далеко и после Сталинграда немцы не станут тратить ресурсы на бомбежки тыловых городов. Первая часть проблемы уже решалась – полетело с должностей все ПВОшное начальство района, а в Горький уже ехали сто новых зениток и двести пятьдесят зенитных пулеметных установок вместе с расчетами. Не до конца понятно было другое – возможно ли вновь возродить завод к жизни или на ГАЗе можно ставить крест.

Конечно, работники завода с первого же дня начали восстанавливать его своими силами. Но опытные специалисты должны были взвесить все «за» и «против», трезво оценить масштаб разрушений и решить, есть ли в таком восстановлении смысл. Этим они сейчас и занимались на совместном заседании обкома и горкома ВКП(б).

Качуров отправился на завод формально в свите Берии и Щербакова, но на самом деле совсем по другой причине. Хотелось своими глазами взглянуть на место работы того самого знаменитого Липгарта, который публично унизил его на памятном февральском совещании в наркомате. Нет, не зря, не зря ему поручили курировать деятельность этого человека.

Он и до этого много слышал о резкости и заносчивости главного конструктора ГАЗа, но после того раза убедился в этом воочию. Заинтересовался биографией конструктора и уже пометил для себя кое-что в особом блокноте. Но обязательно нужно было пощупать людей на месте. На месте всегда можно узнать гораздо больше, чем из кабинета: какие-то мелочи просто не доходят до Москвы, да и сор из избы выносить не любит никто.…

Конечно, надежда была и на начальника спецотдела завода. Такие люди знают все, и их знают все. Так что в поддержке «спецака» Качуров даже не сомневался. И вот такое разочарование. Странно. Дружат они с Липгартом, что ли? Но людей, не понаслышке знающих что такое дружба, на таких должностях обычно не водится.

На мгновение Качуров остановился перед сгоревшим дотла «Шевроле». От грузовика осталась только черная как уголь рама и остов кабины. Перевел взгляд наверх – там на обломках крыши виднелся искореженный станок весом не менее двух тонн. Это какой же силы должен быть взрыв, чтобы его туда забросило! Досталось ГАЗу, конечно. Наверное, ни один советский завод так не бомбили за всю войну.

Сделал шаг вперед и замер: неподалеку, буквально метрах в ста, неторопливо шли рядом Липгарт и новый-старый директор завода Лоскутов. Главный конструктор был неотличим от рабочих – грязная, потная гимнастерка, рукавицы для разбора кирпичей на руках, на директоре же был костюм. Качуров все что угодно, отдал бы сейчас за то, чтобы услышать, о чем они говорят. Но до них далековато, а еще шум от разбора завалов, крики людей: нет, не расслышать. И ему оставалось только наблюдать за тем, как директор и главный конструктор ступают по битым кирпичам, приглушенно рассуждая о чем-то.

* * *

– Андрей Саныч, мы с тобой девять лет знакомы и не одну собаку тут съели, так что буду с тобой напрямик, – неторопливо говорил Лоскутов. – Я только что из обкома, а там разговор был короткий: принять дела, ознакомиться с обстановкой, организовать восстановительные работы, особое внимание уделить производству вооружения для фронта. Но сначала решали, подлежит ли завод восстановлению вообще. Кто-то сказал – за два года восстановим, Лившиц – за год. Я взял обязательство восстановить завод за сто дней. Головой отвечаю. Так что сейчас не до твоей легковой, сам понимаешь.

Липгарт с уважением посмотрел на Лоскутова. Силен мужик. Именно такой и нужен для спасения ГАЗа. И тут же помрачнел: аврал и штурмовщина в ближайшие сто дней откладывают «Победу» на неопределенный срок. Действительно, кому сейчас до легковой? Быть бы живу.

Но новый-старый директор тут же развил свою мысль:

– Но! Но. В свободное от работы время. Ночами, вечерами, в праздники, это уж дело твое, – делай. Замечу, что делаешь в ущерб заводу – ответишь по всей строгости. Все понятно?

Лицо Главного прояснилось так же быстро, как затуманилось. Он с благодарностью взглянул на директора. С Лоскутовым они действительно вместе съели не одну собаку и даже не одну свору собак. Иван Кузьмич директорствовал на ГАЗе с 1938-го, а до того был начальником производства и прессового цеха. В 1942-м его забрали в наркомат электростанций, начальником главка «Главэнергозапчасть». И вот вернули. Липгарт глубоко уважал этого несуетливого, от природы умного, много повидавшего человека, в свои почти сорок три сохранившего внешность смышленого крестьянского паренька, только поседевшего и в ранних морщинах. Больше того, Липгарт и его семья были обязаны ему жизнями…

– Ты у меня любимые присловья-то не кради, Иван Кузьмич, – сдерживая улыбку, попросил он. – «Все понятно» – это я на заводе говорю. А так – все понятно.

Лоскутов засмеялся, подтолкнул Липгарта локтем.

– Ладно. Вон комиссия идет, пошли провожать.

– Еще один вопрос можно? Не знаешь, что с Лившицем?

Лоскутов понизил голос:

– Считай, что не тронули. На УльЗИС главным инженером.

* * *

У чудом уцелевшего заводоуправления – закопченного, с выбитыми окнами, но целого, – пылились несколько легковых машин. Две «эмки», а марки прочих наметанный глаз Липгарта определил издали: трофейный «Опель-Капитан» и два американца, «Бьюик-Роудмастер» и «Понтиак-Торпедо», все порядком помятые нашими дорогами. Автоматически подумал, как кузовная стилистика самого начала 40-х отличается от стилистики конца 30-х – «Опель» выглядит неуловимо, совсем не чуточку, но старомоднее заокеанских машин. А вообще «Капитан», если смотреть непредвзято, вещь хорошая. Несущий кузов, отличная конструкция подвески. Сразу вспомнилось, как в марте – апреле спорили с Сорочкиным по кузову будущей «Победы», Юрий отстаивал рамную схему, а он, Липгарт, убеждал коллегу в преимуществе именно несущей конструкции и ссылался как раз на «Капитан»…

Члены московской делегации уже подходили к автомобилям. Их, как водится, окружала плотная толпа людей, состоящая не только из заводского начальства. Просто стоит приехать важным чинам из Москвы, и их тут же подхватит, закружит услужливый хоровод. Улыбчивый, приветливый, зачастую даже восторженный. Больше всего Липгарта веселили в этом хороводе те его участники, которые даже словцом не обмолвятся с приезжими, они просто будут маячить на заднем плане, вставать на цыпочки, светиться от радости и создавать тот лестный фон, на котором солидно выделяются москвичи. Наверняка так и при царях начальство встречали, да и потом будут. Неистребимо почтение нашего человека к любому начальству, потребность ахать и всплескивать руками при его появлении…

Хоровод подплыл к «Бьюику» и заклубился у его дверей. В центре находились Берия и Щербаков. Оба плотные, насупленные, оба в кителях с погонами: Берия – генерального комиссара госбезопасности, Щербаков – генерал-лейтенанта. Рядом с ними Липгарт увидел того самого человека, что задавал ему глупые вопросы на февральском совещании – как его, Качуров, что ли? Но тот не смотрел в его сторону, а внимательно слушал говорящего Берию и размеренно, солидно кивал. Центр другого хоровода находился у дверей «Понтиака», там стояли Акопов и нарком строительства Гинзбург, оба в штатском.

К Берии и Щербакову у Липгарта никаких дел не было, поэтому он направился к производственникам. Попрощались. Гинзбург испытующе взглянул на Лоскутова из-под очков:

– Ну что, Иван Кузьмич, давши слово крепись, а не давши – держись. Сто дней, это все слышали.

– Так точно, товарищ нарком, – спокойно отозвался директор.

Уже перед тем, как сесть в машину, Акопов взял Липгарта за локоть и шепнул:

– Андрей Саныч, ты составь списочек того, что нужно для работы, и прямо мне. Сегодня же. Жду.

Липгарт благодарно улыбнулся Степану Акоповичу. Хлопнули дверцы, взревели моторы. Заклубилась под колесами кирпичная пыль. Кавалькада машин тронулась и, переваливаясь на развалинах, словно катера на волнах, пошла к воротам. Самые верноподданные из провожающих махали им вслед.