Ночь с 6 на 7 июня 1943 года

Мощные моторы бомбардировщика гудели успокоительно ровно. Лица первого пилота, второго пилота и штурмана были спокойны и даже расслаблены. Со стороны могло показаться, что летчики ведут по чернильно-черному ночному небу мирный пассажирский самолет. Слабый синий свет, горевший в кабине пилотов, бросал мертвенный отсвет на две фотографии, закрепленные на панели приборов – семейную, изображавшую веселую белокурую женщину с двумя кудрявыми детьми, и небольшой фотопортрет Гитлера.

– У завода огромная территория, – нарушив молчание, произнес штурман. – Как именно мы найдем нужные цеха?

– Десять лет назад у русских работал один инженер, сейчас он в штабе люфтваффе, – отозвался первый пилот. – Он знает о заводе все. Кроме того, наши разведчики еще в октябре 41-го сфотографировали там все, что можно.

– Как же надоели эти русские песни, – вздохнул штурман и постучал пальцем по наушникам, откуда доносилась радостная мелодия «Песни о встречном». Но пилот только пожал плечом – что поделать, московскую радиостанцию имени Коминтерна слушали, чтобы ориентироваться в пространстве.

И снова наступила тишина, нарушаемая лишь гулом моторов да еле слышным пиликаньем музыки. Штурман то и дело бросал короткие взгляды на часы. Через пять минут он деловито произнес:

– Высота четыре тысячи, ветер с курса тридцать градусов, скорость ветра десять, безоблачно. Рубеж разрешения пройден, десять километров до цели.

– Хорошо, – коротко отозвался первый пилот и произнес в переговорное устройство: «База, на связи “Антон”, рубеж. Прошу разрешения выполнить бомбометание».

– Разрешаю, – отозвался кто-то в переговорном устройстве.

Гул двигателей изменился, стал упругим. «Хейнкель-111» плавно завалился на крыло и устремился к земле. Следом тот же маневр повторил второй самолет, третий, десятый, сотый, сто пятидесятый…

…Первые бомбы были осветительными. Десятки «люстр», как их называли наши зенитчики, повисли над цехами ГАЗа, заливая все уголки территории завода режущим, ни на что живое не похожим ярко-белым светом. От этого света хотелось спрятаться, убежать в тень. Но никакой тени в эту ночь не было.

Вслед за «люстрами» с неба посыпались сотни, тысячи крошечных кусочков фольги. Промазанные фосфором, они кружились в воздухе, как опавшие листья, и, трепеща, ложились на крыши домов и машин, кроны деревьев, мостовые, людей. Все, к чему они прикасались, мгновенно вспыхивало.

Тягостно, жутко завыли сирены воздушной тревоги. Ударили по ушам звуки первых разрывов. Со звоном вылетели стекла в каком-то цеху, взметнув облака удушающей пыли, рухнули на землю конструкции крыши, выметнулись к небу языки пламени разгорающегося пожара. Глохли в реве пикирующих самолетов и грохоте падающих стен отчаянные человеческие крики. Горели машины, здания, люди.

Немецкие самолеты шли волнами, одна за одной. С земли им противостояли немногочисленные расчеты заводской ПВО. Орудия, расчеты которых были укомплектованы девушками-зенитчицами, мужественно вели огонь по «Хейнкелям» и «Юнкерсам».

Это был уже третий июньский налет люфтваффе на ГАЗ. Первый пришелся на ночь 5 июня, тогда к заводу прорвалось 168 самолетов.

И уже тогда были разрушены главный автомобильный конвейер, цеха четырехцилиндровых двигателей, кузнечный и термический, частично – рессорный, почти все вспомогательные службы завода.

В автозаводском поселке погибли детский сад, ясли, больница, несколько домов. Были убиты 70 и ранены 210 человек. Но надежда на то, что разрушения удастся восстановить, еще была. День еще выпускались броневики, удалось полностью восстановить снабжение завода электричеством и водой. В ночь на 6 июня ГАЗ атаковали 150 самолетов. Тогда в основном пострадали северная и западная части завода, окончательно погиб главный конвейер, сгорели цеха шасси, монтажный, склады резины и смежных производств, паровозное депо. Но окончательно все надежды ГАЗовцев были разрушены в ночь с 6 на 7 июня.

…Она тянулась бесконечно, эта июньская ночь. Но всему приходит конец, пришел конец и аду, обрушившемуся на Горьковский автозавод. В бледном свете утра выступали из дыма страшные, обугленные остовы заводских корпусов. Хаос из фрагментов железобетонных балок и плит, скрученных в трубочку, оплавленных металлических конструкций. На уровне второго этажа, зацепившись за балку, висела чья-то обгоревшая до кости нога. Рядом измученные пожарные пытались погасить остатки догорающего пожара.

Там и сям на земле виднелись изуродованные трупы. Санитары подходили к ним, перекладывали на носилки и несли к грузовикам. У исковерканного ствола зенитного орудия виднелись накрытые шинелями тела девушек-зенитчиц.

В центре всего этого хаоса стояла покрытая копотью и пеплом черная «эмка» с раскрытыми дверьми. На заднем сиденье боком сидел директор завода Лившиц, на переднем – Липгарт, оба измученные, с закопченными лицами. Перед директором стояли начальник спецотдела ГАЗа Ратаенко и начальник медицинской части Кройк.

– …В общем, всего 157 самолетов, которые за полтора часа сбросили на завод 993 бомбы, – хмуро заканчивал доклад Ратаенко. – Из них фугасок 614, весом от пятидесяти кило до тонны. Основной удар приняли центральная и северо-западная части. Москву так не бомбили…

– Разрушения? – глухо спросил Лившиц.

– Колесного цеха больше нет. Колеса для пушек, катки для Т-34, корпуса для снарядов к «Катюшам» …все.

– Кузовной? Литейный ковкого чугуна? Арматурно-радиаторный?

– Тоже в кашу, – вздохнул Ратаенко. – Такое ощущение, что они как-то очень прицельно били. Но там хоть что-то осталось.

– Понятно. – Директор поднял глаза на Кройка. – Что по людям?

– Погибших около тридцати, включая шестерых пожарных, – ответил начмед. – С учетом тех, кто еще умрет от ран в госпиталях, будет больше. Да под завалами еще сколько. Только что Лесных нашел заваленное бомбоубежище, там человек семьдесят. Раскапываем. Раненых около семидесяти. Тоже пока. А всего за три налета погибших около двухсот пятидесяти.

– Ладно, – тихо проговорил директор. – Идите работайте.

Ратаенко и Кройк отошли. Лившиц вытер ладонями грязное от копоти и пота лицо, вынул пачку папирос «Бокс», закурил. Липгарту не предлагал – еще со времен спортивной юности Главный был некурящим.

– Вот так вот… – вздохнул он и передразнил кого-то: – «Все нормально, линия фронта уже далеко, бомбить не будут».

– Так все на это надеялись, – отозвался Липгарт. – И мы тоже.

– А теперь вот…

– Да… Девчат жалко.

– Каких девчат?

– Зенитчиц наших, – ответил Липгарт. – Первыми полегли.

К директорской «эмке», прихрамывая, подошел Кригер, тоже грязный как черт. «Слава Богу, Толя жив», – мельком подумал Липгарт.

– Андрей Александрович, разрешите? – тяжело дыша, выговорил Кригер. – Я все осмотрел. Даже попытался туда, под балки подлезть… Нет ничего. Никаких эскизов. Все сгорело. Все, что успели с февраля.

Случись это при каких-нибудь обычных обстоятельствах, Липгарт выругался бы от души, наорал бы на кого-нибудь, кто подвернется под руку. Но сейчас-то чего орать? Не только наработки по «Победе» сгорели – погиб весь завод. Лившиц так и сказал, когда встретился с ним: завода больше нет. Масштаб разрушений виден невооруженным глазом. И это только три налета (правда, сегодняшний – самый страшный). А где гарантия, что завтра фрицы снова не прилетят?

– Спасибо, Толя, – тихо проговорил он. – Передай ребятам – в семь вечера вся группа у меня дома. Все понятно?

Кригер кивнул и отошел. Лившиц бросил недокуренную папиросу, взглянул на главного конструктора.

– Андрей Александрович… За то, что происходит с заводом, отвечает директор, так что я, считай, уже все… А вот ты сделай эту машину. Несмотря ни на что. Хорошо?

Липгарт ответил директору таким же пристальным взглядом. Крепкий мужик Александр Маркович. Директорствовал на ГАЗе он меньше года, с октября 42-го, до этого был главным инженером. Понятно, что за бомбежки завода 5–7 июня его как минимум снимут с должности. Лившиц знает об этом. И, несмотря на это, у него хватает мужества желать успеха главному конструктору.

– Попробую, – кивнул Андрей Александрович и крепко пожал директору руку.

* * *

Вечером, уже полувменяемые от усталости после разгребания завалов, собрались дома у Липгарта. Американский Поселок тоже бомбили, но, по счастью, коттедж Главного не пострадал. В большой комнате Анна Панкратьевна накрыла стол и время от времени заходила, чтобы забрать с него то миску с остатками вареной картошки, то опустевшую хлебницу, то переполненную пепельницу. Каждый раз коротко оглядывала мужа, но он был мрачнее тучи, да и понятно: о том, что завод погиб, знали уже все.

Вокруг стола собрались Кригер, Сорочкин, Кирсанов и Кириллов. Все чем-то похожи друг на друга: у всех измученный, подавленный вид, все, кроме некурящего Липгарта, нещадно дымили папиросами. После выплеска первых впечатлений наступил спад. Говорил главный конструктор.

– В общем, эмоции наши сейчас понятны, и они у всех одинаковые. Вопрос в другом: сможет ли наша группа в нынешних условиях продолжить работу?

– Вернее, начать ее с нуля, – мрачно добавил Кириллов.

Липгарт специально ставил перед коллегами вопрос именно в такой форме. Он хотел увидеть, в каком эмоциональном состоянии они находятся после обрушившегося на ГАЗ удара. Что думают, что чувствуют. Первым слово взял Юрий Сорочкин.

– Андрей Саныч, разрешите? Мы, конечно, не владеем всей информацией, но уже сейчас понятно, что с 5 июня прежнего завода у нас нет. А поскольку главная наша задача – это выпуск танков и самоходок, то я сильно сомневаюсь, что нам вообще позволят отвлекаться на что-либо, кроме восстановления цикла производства.

«Сорочкин уверен в том, что мы будем восстанавливаться, – отметил про себя Липгарт. – Это уже хорошо. Потому что вовсе не факт, что ГАЗ решено будет восстановить…»

– Сейчас речь идет просто о том, чтобы завод снова ожил. Это во-первых, – продолжил Сорочкин. – Сегодня телеграммой из Москвы сняли директора, вернули старого, Лоскутова. Как Иван Кузьмич среагирует, неизвестно. Это во-вторых. В-третьих, на нас еще обязательство по новым грузовикам, они важнее. И в-четвертых, даже если допустить, что завод возродят и что наркомат по какой-то странной прихоти и пойдет нам навстречу… У нас срок сдачи первого образца 15 сентября следующего года. Как мы уложимся в этот срок? Где все это время будем работать? Во дворе, под бомбами?

Андрей Александрович молча жевал остывшую картошку, макая ее в постное масло. Резоны Сорочкина он услышал и теперь ждал высказываний остальных.

Сдержанный, похожий внешне на профессора филологии Борис Кирсанов, имевший на ГАЗе репутацию «подвесочника» (подвеска была его коньком), степенно разгладил усы и бородку.

– Андрей Александрович, вы знаете, что я оптимист по натуре. Но то, что я видел за эти три дня там, на руинах… Честно скажу, я не знаю, как нам быть дальше. Мое предложение – распустить творческую группу. Временно.

– Насколько временно?

– Не знаю. На год. Пока не восстановим производство полностью.

Анна Панкратьевна внесла в комнату горячий чайник, поставила на стол. На этот раз муж взглянул на нее и благодарно улыбнулся. Все наблюдали за тем, как Главный невозмутимо кладет в стакан заварку, наливает кипяток. А он только коротко кивнул Кириллову:

– Саша, ты что-нибудь скажешь?

– Ну, я уже, в принципе, говорил. С нуля начинаем. На пепелище.

«Но все-таки начинаем, да?» – усмехнулся про себя Липгарт.

– Толя?

Кригер неторопливо вытянул вперед руки, громко хрустнул пальцами.

– Андрей Александрович, я хочу увидеть эту машину в металле, – подчеркнуто спокойно, размеренно проговорил он. – И не просто в металле, а в движении. И верю, что нам это по силам. А что разбомбили… Ну, на то война. Придет время, и мы их будем. А пока – чего ныть? Ныть годами можно. Живы, и хорошо. Работать надо.

Мысленно Липгарт улыбнулся. Молодец Толя. Чувствуется немецкая кровь. Всегда, во всех обстоятельствах спокойный, с холодной головой, он даже сегодня, в страшный для завода день, выглядел так, будто ничего особенного не случилось. Живы, и хорошо. Работать надо.

Подчеркнуто спокойная, даже скучная по интонации речь Кригера словно подтолкнула всех. Раздался взрыв восклицаний: «Легко говорить!», «Нет, а как вы себе это представляете, Анатолий Маврикиевич?!», «Я готов работать, но где, извини меня?!»

Не участвовал в этом только Липгарт. С подстаканником в руках он встал, подошел к окну и, отодвинув маскировочную штору, смотрел наружу, туда, где медленно сгущались июньские сумерки. «А ну как опять налетят?» – мелькнула тревожная мысль, мелькнула и пропала.

Понемногу эмоции утихли. Коллеги молча смотрели на Главного, который отстраненно стоял у окна, не участвуя в общей перепалке. А он, выждав длинную паузу, негромко произнес, по-прежнему ни на кого не глядя:

– Знаете, это должна быть очень сильная машина. Наша. С характером. Чтобы каждый, кто на нее смотрел, понимал бы – вот не было у мужиков вообще ни хрена, разбомбили их в кровавые сопли, – он обернулся к своим, – а они взяли и сделали. И сделали лучше всех. Выкусите.

Липгарт неторопливо вернулся от окна к столу, поставил стакан и уперся в столешницу обеими ладонями.

– Я хочу, чтобы каждый из вас – прямо сейчас, вот за этим столом, с чайком-картошечкой – подумал очень-очень крепко. Сдаться нам сейчас, лечь кверху лапками. Или – всем им назло. На коленке, голыми руками, с чертежами на земле, если понадобится. Но сделать.

Он переждал молчание и добавил:

– И в качестве аргумента. Заводской архив после первого налета был по моему приказу вывезен из инженерного корпуса, отправлен в село Борисово и укрыт в церковном подвале. Там некоторые наши наработки начала года. Пять минут вам даю на размышление. Все понятно?

Про эвакуированный архив он намеренно не говорил коллегам раньше. Пусть этот резон добавится сейчас к их собственным соображениям. Они должны прийти к выводу самостоятельно.

Андрей Александрович обвел притихших подчиненных глазами и медленно вышел из комнаты.

* * *

В кухне дым стоял коромыслом. Анна Панкратьевна и мать Липгарта, 72-летняя Адель Армандовна, мыли гору грязной посуды, Сережа, 13-летняя Лена и многочисленные племянники и племянницы помогали. Ирка возилась у стола, копируя старшую сестру – «вытирала» уже вытертую Леной посуду.

И радостно взвизгнула, когда незаметно вошедший отец подхватил ее на руки.

– Ну, как тут у нас с десертом дела?

– Папа, папа, я хосю десерт! – тут же закричала малышка. – А то такое десерт?

– А десерт – это всякие вкусные вещи, которые мы купим, когда разобьем фашистов.

– Ох, Господи, поскорей бы! – вздохнула Адель Армандовна.

В кухню, тяжело ступая, вошел старший сын Липгартов, 14-летний Ростислав. Худое лицо подростка было измученным, покрытым копотью и пылью. Запыленными были даже стекла его очков. Поднятая сегодняшним налетом кирпичная пыль продолжала висеть в воздухе не только на заводе, но и в его окрестностях.

– О, а ты откуда так поздно? – удивился отец.

– Из школы, – хмуро ответил Слава.

– И как успехи?

– Новых раненых принимали, – так же хмуро отозвался сын и обратился к матери: – Мам, у нас поесть что-нибудь есть?

– Иди умывайся, сейчас положу.

Слава вышел. Анна Панкратьевна с упреком взглянула на мужа: мол, как ты мог спрашивать об успехах в школе, когда в «четверке» давно уже госпиталь, а сегодня привезли огромное количество раненых? Тот виновато пожал плечами: ну, не сообразил, бывает, прости.

– Пап, а у нас сегодня один пацан сказал, что «эмка» барахло… – неожиданно подал голос от стола Сережа. Липгарт поначалу нахмурился, услышав в словах сына некий скрытый смысл, но тут же догадался, что Сергей, наоборот, решил бесхитростно поддержать его в трудный день. Догадка оказалась верной.

– …Так я ему врезал, – договорил сын. Анна Панкратьевна всплеснула руками, погрозила пальцем. Липгарт шагнул к Сергею и проехался ладонью по коротко стриженой макушке.

– Ну не такое уж она и барахло, – произнес он и подмигнул своему защитнику. – А новая машина так вообще сказкой будет, вот увидишь.

Анна Панкратьевна между тем положила в тарелку несколько вареных картофелин, полила их постным маслом. Вошедший в кухню Слава молча присел к столу, взял ложку и начал медленно, устало жевать.

– Папа, папа! – снова подала голос Ира. – А мы можем купить десерт до того, как разобьем фашистов?

– Можем, конечно. Если у мамы настроение будет.

Слава, не отрываясь от еды, бросил на отца хмурый взгляд.

– Нашел повод пошутить, – осуждающе заметила Анна Панкратьевна.

– А что еще делать – плакать, что ли? – нарочито оживленно отозвался муж. – Плакать и так есть кому, правда, Ирка?

– Дя!

Чмокнув младшую в щеку, Липгарт снова усадил ее на табурет, «вытирать тарелки».

Громко тикали настенные часы, отмеряя минуты. Остывал на столе забытый хозяином стакан чаю. Будто копируя его, затухал в пепельнице очередной окурок…

Конструкторы курили, изредка обмениваясь короткими взглядами. Они уже высказали все соображения и теперь молчали. Высокий, с сухим непроницаемым лицом Кригер, тоже высокий и крупный Сорочкин, Кирсанов, задумчиво пощипывающий свою интеллигентскую бородку, низкорослый на фоне коллег Кириллов, которого в отделе звали «Американцем» (он был увезен родителями в США еще в 1915-м, в пятилетнем возрасте, и переехал в СССР только в 1931-м), – все они решали сейчас для себя что-то очень важное. И не только для себя.

Скрипнула дверь, неслышно появился Липгарт. Остановился на пороге, обвел глазами коллег.

– Ну что мы решили, товарищи?

Первым ответил Кирсанов.

– Андрей Александрович, если вы «за», то я тоже.

– Подводить коллег не в моих правилах, – произнес Кириллов. – Я «за».

– Добро, – кивнул Липгарт и взглянул на Сорочкина: – Юра?

Тот тяжело вздохнул, побарабанил пальцами по столу.

– Я высказал все свои аргументы. И я не уверен, честно скажу. Но… я свою неуверенность на ваших глазах сворачиваю вот так, – он показал, как сворачивает что-то невидимое вчетверо, – и прячу в кармашек. Вы здесь главный. И я с вами.

– Мы сейчас все здесь главные. Толя?

Кригер аккуратно вмял докуренную папиросу в переполненную пепельницу.

– Андрей Александрович, я надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что толкаете нас сейчас на полнейшую авантюру? Примерно такую же, как… я не знаю, как постройка первых автомобилей Бенцем и Даймлером?

Кригер произнес это, скрывая улыбку, но интонация выдала его. И Липгарт ответил в тон:

– Бенц и Даймлер в Германии жили, Толя. А у нас в России – Липгарт и Кригер. Все понятно?

– Так точно, – отозвался Анатолий, уже не сдерживая улыбки.

Улыбались и другие. И, несмотря на то, что в воздухе слоился сизый папиросный дым, воздух в комнате словно посвежел..

– Итак, орлы, еще раз, с нуля, с чистого листа, – проговорил Липгарт, собираясь с мыслями. – Объявляю состав конструкторской группы: руководитель – Борис Кирсанов. Имеет полномочия привлекать в группу того, кого сочтет нужным

– От желающих отбоя не будет, – кратко заметил Кирсанов. Липгарт кивнул.

– Вот тебе и карты в руки, разбирайся, кто нужен, а кто нет. Плюс подвеска, ясное дело, твоя вотчина. Ведущий конструктор кузова – Александр Кириллов. Ход работ по созданию кузова курирует начальник соответствующего КБ Юрий Сорочкин. Создание шасси и двигателя – начальник КБ шасси и двигателей Анатолий Кригер. Общее руководство, похвалы, разносы, придирки, ругань с начальством – главный конструктор Липгарт. Вопросы, уточнения, возражения?

В комнате раздался веселый гул: «Никаких!», «Утвердить!»

– Отлично, – кивнул Главный. – Значит, единогласно.

– Товарищи, у меня родился тост! – воскликнул Сорочкин, вставая со своей чашкой чаю в руках. – За «Победу»!

– За нашу «Победу»! – отозвался Липгарт, поднимая стакан.