Горький, 10 февраля 1943 года

Жилой поселок, выстроенный на окраине города Горького одновременно с гигантским автомобильным заводом, с самого начала звался Американским. Такое название никого не удивляло, ведь и сам завод возводился американскими инженерами. И выпускались на нем машины по фордовской лицензии. Легковой ГАЗ-А – это «Форд-А», грузовой ГАЗ-АА – «Форд-АА». Пошедший в серию в 1936-м легковой М-1 – на самом деле «Форд-Б 40 А» модели 1934-го. Конечно, все эти машины улучшены и адаптированы к отечественным условиям, но в основе своей они повторяли американские прототипы и внешне от них отличались лишь деталями. Даже ранняя эмблема ГАЗа была вариацией на тему фордовской.

Все на ГАЗе понимали: такое положение дел вполне оправдано. Советская автопромышленность современного типа, можно сказать, и родилась вместе с ГАЗом. Огромный современный завод, оснащенный новейшим импортным оборудованием. Понятно, что вместе с технологиями в США закупали и лицензии на производство машин. Дешевле и проще, чем с нуля разрабатывать свои конструкции. Именно так за несколько лет удалось преобразовать советский автопром из полукустарного производства в мощную индустрию. Частью этого грандиозного преобразования являлся и Американский Поселок, внешне напоминающий пригород в каком-нибудь заокеанском мегаполисе, только построенный недалеко от приокского села Карповка. В одно- и двухэтажных крытых шифером домах с огромными прямоугольными окнами жили иностранные специалисты, работавшие на возведении завода, и советские инженеры. В домах этих было все, о чем только могли мечтать жильцы – от утеплительных матов из прессованного камыша, заложенных в стены и полы, до американских ванн и умывальников. В начале существования поселка в нем наличествовал даже собственный джаз-клуб, не говоря уже о магазинах, теннисных кортах, баскетбольных площадках и прочей инфраструктуре. Первые жильцы в поселке появились в апреле 1930-го. Правда, спустя семь лет число иностранцев в Американском Поселке сильно поубавилось. Да и сам поселок как-то незаметно превратился в Приокский, хотя по старой памяти его иногда еще продолжали звать Американским.

Липгарт жил здесь с самого начала своей ГАЗовской эпопеи, но сменил уже несколько квартир. До 1936-го занимал две комнаты в коммуналке восьмиквартирного дома, в 1937-м переехал в отдельную в четырехквартирном, а с 1938-го семья главного конструктора занимала половину большого коттеджа, к которому примыкал сад – гордость и предмет постоянных забот Липгарта. Во дворе дома располагались дровяной сарай с погребом, где хранились соленья и запасы, небольшой курятник с огороженным металлической сеткой загоном и волейбольная площадка. Ниже, по направлению к Оке, – коровник, где держали также свиней и уток. Участок сада, примыкавший к дому, был густо засажен гладиолусами, флоксами, ирисами, лилиями, пионами, георгинами и сиренью, радуя глаз разноцветьем. На огороде выращивали малину, желтую стручковую фасоль, огурцы, помидоры и картошку. Но сейчас все это пряталось под сугробами.

Выйдя из кабины полуторки, подбросившей его с вокзала домой, и отперев входную дверь, Андрей Александрович шагнул в настоянную теплоту большой трехкомнатной квартиры. В прихожей – обычный «порядок» семьи, в которой дети разного пола и возраста: зимняя обувка, гора пальто, шубеек и шапок на вешалке; подтаявший снег вокруг санок, прислонены к стене лыжи старшего сына Славы. Для одежды «гостей», а проще говоря, многочисленной родни, пришлось сооружать отдельную вешалку. После первых же бомбежек Москвы Липгарт перевез в Горький мать Адель Армандовну, тещу Ольгу Николаевну, сестру Татьяну с дочками: семилетней Галей, двухлетней Наташей и годовалой Машей, и сестру жены Елизавету с сыном. Ежедневно за стол садилось не меньше пятнадцати человек.

Впрочем, такое количество людей не считалось чем-то необыкновенным. Большая семья – норма, а не исключение. И у деда, и у отца Липгарта – по восемь детей. Он сам на этом фоне выглядел скромно: «всего» четверо.

Поставив портфель на пол, Андрей Александрович снял шапку, смахнул с нее остатки снега.

– Ау! Есть кто-нибудь?!

Можно было не спрашивать – дома всегда кто-нибудь да был.

На голос из дальней комнаты выскочил восьмилетний Сережка, да из кухни заковыляла к папе самая младшая, Ирочка, всего месяц назад отметившая трехлетие. «Папа, папа приехал!» – наперебой кричали дети. Отец, смеясь, сгреб их в объятия, Сережу чмокнул в макушку, а Ирочку подхватил на руки.

– О, а кто это тут у нас? А мама где же?

– Ну а где ж ей быть? – произнесла Анна Панкратьевна, выходя из кухни с полотенцем в руках.

Липгарт шагнул к жене, поцеловал ее в теплую от кухонного жара щеку. Поставив Иру на пол, стянул с плеч кожаное пальто, в котором ходил даже в сильные холода, и пристроил его на вешалку поверх горы детских вещей.

– Ты когда приехал? – спросила Анна Панкратьевна.

– Да только что. А где все?

– Адель Армандовна с мамой и Таней в магазин пошли. Лиза лежит, ей что-то не очень хорошо с утра – давление поднялось. А девочки где-то за домом во дворе играют.

– Пап, а ты привез из Москвы что-нибудь? – полным надежды голосом осведомился Сережа.

Липгарт виновато покосился на жену, хлопнул по карманам костюма.

– Вот незадача… Понимаешь, времени не было.

Я ведь, считай, только в наркомате и сидел.

– Все пять дней? – погасшим голосом протянул сын.

– В следующий раз – обязательно!

– Ты и в прошлый раз так говорил, – пробубнил Сережка, уходя вглубь квартиры.

Анна Панкратьевна с укором посмотрела на мужа. Этот взгляд был ему хорошо знаком. Он означал примерно вот что: «Ну вот, опять ты забыл про детей, не говоря уже обо мне… Нет, я все понимаю – время военное, и ты занимаешь важнейшую должность на огромном, жизненно важном для фронта заводе. Но это же не повод откровенно пренебрегать семьей».

В зависимости от обстоятельств Андрей Александрович по-разному реагировал на эти невысказанные претензии: то отшучивался, то просто старался перевести разговор на другую тему, то тихо раздражался. Случалось и выходить из себя – если что-то не ладилось на работе. Ну а если на заводе была какая-то особенная запарка, ему просто физически было не до семьи – дневать и ночевать приходилось прямо в КЭО, конструкторско-экспериментальном отделе.

Сейчас молчаливо-укоряющий взгляд жены вызвал у него досаду: и так устал после дороги, хочется есть, да еще пять дней заседаловки в Москве, а тут с порога на тебя вываливают претензии. Но он тут же упрекнул себя: дети ведь и впрямь ждали гостинцев из столицы, хоть каких, хоть символических. И гостинцев этих при желании можно было бы и добыть, ведь не все время же он сидел в наркомате. Встречался с коллегами, общался, мотался из наркомата в гостиницу и обратно… Конечно, отговорок можно найти десятки – какие подарки в военной Москве, откуда? – но, как говорится, кто хочет, тот делает, а кто не хочет – придумывает причину.

«Да нет же, – поправил он сам себя, – я хочу, кто сказал, что я не хочу? Хочу, конечно. Просто…радость от того, что наркомат утвердил все предложения, заслонила все остальное. А это неправильно».

– Я знаю, знаю… – Он виновато взглянул на жену. – Исправлюсь. Обязательно… У нас пожевать что-нибудь есть?

– Обед готов. А ты что, только приехал и тут же уходишь?

– Ну, постарайся понять, – Липгарт ласково коснулся волос жены, она отклонилась. – Мало ли что там без меня натворили?

Вместо ответа жена молча отвернулась, взяла Иру за руку и ушла в кухню. Липгарт, сокрушенно разведя руками, отправился следом.

Кухня в квартире главного конструктора служила предметом зависти любой советской домохозяйки. Светлая, с огромным окном, отлично спланированная, с большой плитой, «титаном», раздельными кранами для горячей и холодной воды. Повсюду виднелись мелкие, но такие необходимые в домашнем хозяйстве вещицы, привезенные Липгартом из последней американской командировки. У стола сгрудилось множество разнокалиберных стульев, на которых размещались многочисленные обитатели дома. На примусе грелась кастрюля с супом, который Анна Панкратьевна наливала половником в глубокую тарелку с красивым орнаментом, тоже американскую.

– Ань, ну ты же знаешь, какая у меня работа, – Липгарт тут же проклял себя за эту банальщину и, подойдя к жене сзади, поцеловал ее в затылок. – Лучше спроси меня, как прошло. Рассказать?

– Ну, ты ведь все равно расскажешь, – пожала плечами жена.

– Все утвердили! Акопов все утвердил, представляешь?! Понимаешь, что это значит?!

– Понимаю, – ровно ответила жена. – Ты будешь появляться дома еще реже. Садись.

Андрей Александрович хотел что-то возразить, но смолчал и уселся за стол. Анна Панкратьевна поставила перед ним тарелку жидкого супа, рядом положила тоненький ломтик серого хлеба. Хотя главный конструктор и получал карточки литер А, питались в доме Липгартов по-военному скудно. Все, что удалось добыть, отдавали детям, да еще посылали продукты в Москву – помогали тем родственникам, которые остались в столице.

– Папа, кусьна? – спросила примостившаяся на табуретке Ирочка. Несмотря на одолевавшие его заботы, Липгарт улыбнулся малышке.

– Кусьна, милая. А Славка с Заей где? – спросил у жены о старших детях.

Заей в семье традиционно звали дочь Лену. Она родилась в 1930-м, когда отец был в Америке, и когда после возвращения увидел ее, спеленатую, то сказал, что она похожа на белого зайца. Так и повелось: Зая и Зая. Впоследствии даже родные внуки звали Елену Александровну именно так – бабушка Зая…

Анна Панкратьевна выключила примус, присела напротив мужа, вздохнула.

– Славик в госпитале дежурит, Зая в школе задержалась. Как там Москва?

– Да обычно. Снега полно. А у нас морозы так и стояли?

– Да, на днях минус двадцать два было. – Жена помолчала и тихо произнесла: – Дети правда ждали, что ты им что-нибудь привезешь.

Липгарт со вздохом отложил ложку. Ни до чего хорошего так не договоришься. Сил на конфликт просто нет, да и времени нет. Ему действительно пора на завод. Директор и Кригер поехали туда прямо с вокзала, это он заскочил к жене и детям буквально на минуту.

– Ладно, поеду. – Он встал. – Мои небось заждались уже.

– «Мои», – вздохнула жена, грустно улыбнувшись. – Сделать тебе бутерброд с собой?

– Зачем? – удивился он. – Пусть лучше Славка съест, когда вернется. Тем более что масло все равно не ем. А я в буфете что-нибудь перехвачу.

В заводском буфете обычно не было ничего, кроме жидкого чаю, но в этот раз Анна Панкратьевна не стала настаивать.

– Папа, папочка, не ездий! – Ира слезла с табурета и подковыляла к отцу. Липгарт наклонился, целуя лобик младшей:

– Да я бы с радостью, Ирочка. Вот война закончится, и вообще никуда уезжать не буду.

Ира скуксилась. Видимо, даже она понимала, что война – это очень надолго.

Уже в дверях он обернулся и виновато взглянул на жену:

– Прости, мне правда пора. Я там неделю не был. Анна Панкратьевна промолчала.

На столе исходила паром тарелка недоеденного супа.

* * *

На улице стоял крепкий мороз. Снега в Москве действительно хватало, а вот здесь, в Горьком, к снегу прибавился еще и холод, под минус двадцать, русский, острый, бодрящий, пробирающий до костей. Окна коттеджа снаружи заиндевели, и на стеклах замершей во дворе машины тоже нарос порядочный слой инея.

Открыв дверцу, Липгарт закинул внутрь салона портфель, завел двигатель и принялся отскребать ледяную корку от лобового стекла. «Эмка» послушно прогревалась, урчала мотором, словно домашний кот. Один из несомненных плюсов машины заключался в том, что двигатель М-1 заводился в любой мороз и работал даже на бензине самого сомнительного качества. Автомобиль также славился своей проходимостью, хоть не полноприводный. Оттого и любили «эмку» фронтовые шоферы, как, впрочем, и все остальные.

«Привет, моя хорошая, – Липгарт устроился на холодном сиденье, ласково погладил руль машины. – Ну что, поехали?» «Эмка» неторопливо выбралась за ворота и, наращивая скорость, пошла по широкой центральной улице Американского Поселка к заводу.

Обычно Липгарт вел «эмку» автоматически. Ведь он и так наизусть знал каждое движение, каждый звук модели, которую сам конструировал. Но сегодня он словно заново оценивал свое творение. Перед тем как открыть дверцу, обошел машину по кругу, пристально изучая ее. И теперь посматривал то на панель приборов, то на пустующее сиденье рядом с собой, то, улучив момент, оглядывался назад. Он словно прикидывал, что в новой машине будет выглядеть по-другому. Если коротко, то все.

Когда-то «эмка» казалась ему воплощением всего самого современного в автомобильном мире. Да это и был отличный автомобиль, сильно улучшенная версия американского «Форда-Б40А Фордор Седан». Работы по его созданию на ГАЗе начались в сентябре 1933-го, сразу после прихода Липгарта на завод. А уже в декабрьском номере журнала «Автотракторное дело» за 1935-й Липгарт с полным правом утверждал: «Получившийся в результате этой работы автомобиль весьма существенно отличается от “Форда”. Наиболее значительно отличаются ездовые качества, проходимость и выносливость (долговечность) в части шасси. Общая компоновка шасси разработана совершенно заново, и мы имеем полное основание называть модель новой, хотя она и содержит много деталей “Форда”».

Машине присвоили название М-1 – «Молотовец первый», сокращенно ее начали называть «эмом», а потом и «эмкой».

Липгарт невольно улыбнулся, вспомнив мартовский день семилетней давности, когда «эмку» впервые показывали в Кремле. Это была незыблемая традиция – показывать каждую новинку автопрома руководству страны.

* * *

Тогда два экземпляра М-1 отправились в Москву разными путями – один, в сопровождении Липгарта, по железной дороге, другой своим ходом. В Москве разгрузились, приехали во двор Наркомата тяжелой промышленности на площади Ногина – бывшего торгового дома миллионера Второва. Туда же через полчаса подошла заляпанная грязью вторая машина. Нарком тяжелой промышленности Орджоникидзе и нарком обороны Ворошилов сели в «эмку», которую вел Липгарт. Ехали недолго и небыстро, и от волнения руки на руле иногда начинали дрожать. На улице Разина, по просьбе Орджоникидзе, Андрей Александрович специально пропустил вперед вторую машину, чтобы вожди смогли оценить ее в движении. Проводив «эмку» взглядом, Орджоникидзе и Ворошилов с улыбками переглянулись, и эти улыбки почему-то особенно запомнились.

Сталин появился в сопровождении председателя Совнаркома Молотова. Рядом с «эмкой» стояли два вызванных из гаража ЦИКа легковых «Форда», 1933 и 1934 годов. Выслушав краткое представление Орджоникидзе, Сталин неторопливо обошел машину по кругу, а затем начал задавать краткие, но точные вопросы. Кузов, отделка, приборы, пригонка деталей, вентиляция… Вопросы сводились к тому, насколько М-1 сопоставим с зарубежными аналогами.

– Как машина массовая, она свою роль вполне выполнит, – заключил Липгарт.

– Она и должна быть массовой машиной, – заметил Сталин.

Ворошилов десять раз подряд проверил, насколько плотно закрываются дверцы, и не без удивления заметил:

– Закрываются… Это хорошо!

– Ну а машина дрожит от двигателя или нет? – спросил Сталин.

– Четырехцилиндровый двигатель должен давать вибрацию, но сделанные на ГАЗе резиновые подушки ее ослабляют, – пояснил конструктор.

Сталин уселся на заднее сиденье «эмки» и попросил завести мотор. Потом пересел в «Форд» с восьмицилиндровым двигателем, сравнивая уровень вибрации, снова вернулся к «эмке» и попросил Липгарта:

– Сделайте два круга по Кремлю.

Андрей Александрович, коротко кивнув, направился к водительскому месту. Тем временем Сталин продолжил, обращаясь к Ворошилову:

– Клим, ты садись спереди, я сзади. А ты, Серго, смотри, как будет машина смотреться в движении, со стороны.

Ехали, конечно, небыстро. Ворошилов, сидя рядом с водителем, вел себя оживленно, машина ему явно нравилась. Обнаружив, что сиденье сдвигается назад, он и вовсе пришел в восторг. Липгарт заметил, что на «Форде» такого нет.

– Молодцы, – одобрительно кивнул нарком обороны. – А вообще много внесено изменений в конструкцию в сравнении с «Фордом»?

– Очень много. Более современные продольные рессоры, привод тормозов, рулевой механизм, на колесах вместо спиц штампованные диски, другие капот и передние крылья… Фактически это новая машина, хорошо приспособленная к нашим условиям.

– Вот умеем же, а? – обернулся маршал к Сталину. – Молодцы ГАЗовцы!

Сталин, расположившись на заднем сиденье, молча, с непроницаемым видом осматривал машину, щупал обивку потолка. Потом коснулся плеча Липгарта. Тот вопросительно взглянул в зеркало заднего вида.

– Посигнальте, – попросил вождь.

Андрей Александрович дважды нажал на клаксон.

– Красивый, звучный сигнал, – отозвался Сталин.

Заложив крутой вираж, Липгарт решил напоследок впечатлить пассажиров. Резко утопил педаль акселератора, бросил машину вперед. И лихо затормозил буквально в нескольких метрах от Орджоникидзе. Только покрышки заскрипели. Судя по улыбке на лице Ворошилова, его такая лихость впечатлила. Реакции Сталина Липгарт не видел.

– Ну что, Серго, как мы смотрелись? – осведомился вождь у Орджоникидзе, выйдя из машины.

– Здорово, товарищ Сталин! Просто ласточка! – восхищенно отозвался нарком.

Сталин взглянул на Липгарта.

– Машина уже выпускается?

– Так точно. С позавчерашнего дня. Это два первых серийных автомобиля.

– Ну что тут скажешь… – Сталин помолчал. – Дай Бог каждому такую машину. Только нужно разработать еще и открытый вариант. И чтобы он выглядел не как бедняцкий фаэтон, а как хорошая культурная машина.

– Будет исполнено, товарищ Сталин, – коротко отозвался Андрей Александрович.

На прощание Ворошилов с улыбкой приложил руку к козырьку фуражки, а Сталин пожал Липгарту руку.

* * *

…Такой была его первая встреча со Сталиным. Потом, весной 37-го, доводилось присутствовать на осмотре им иностранных малолитражек, в сентябре 38-го представлять ему ту самую «хорошую культурную машину», фаэтон ГАЗ-11-40, а в следующем месяце предстоит очередная поездка в Москву, на этот раз на «смотрины» военной продукции ГАЗа – броневика БА-64 и легкого танка Т-70. Но там первую скрипку будет играть его зам по спецтехнике, Николай Астров.

Скосив глаза на пустующее переднее сиденье, Липгарт усмехнулся. Самые важные пассажиры в его жизни были именно тогда, в мартовский день 36-го. Одно их слово, и не было бы на свете никакой «эмки». Но… «дай Бог каждому такую машину».

И «эмка» пошла в серию, стала самой распространенной легковой машиной СССР. Правда, в первый же год массового выпуска, 1937-й, автомобиль приобрел себе и недобрую славу вестника беды. Именно в таких черных «эмках» приезжали по ночам работники НКВД за теми, на кого указал невидимый перст. «Черный ворон», «черная Маруся» – тут же закрепились за машинами народные прозвища. Такая вот Маруся увезла в 38-м на расстрел его троюродного брата Володю, чью дочку Алю Липгарт тщетно разыскивал уже два года. Ее с матерью выслали из Москвы в сентябре 41-го как немку, но куда? И жива ли? А могла ведь «черная Маруся» приехать и за ним самим. Вот такая ирония судьбы. Не вступись тогда за него Лоскутов…

Встряхнув головой, Липгарт попробовал отогнать мрачные мысли. Автомобиль – это техника, он ни в чем не виноват. «Эмочки» честно выполняют свою функцию – возить людей. Работают в такси, везут влюбленных на свидания, счастливые пары – в загсы, новорожденных из роддомов. А сейчас тянут на себе войну. Проскакивают под бомбами, тонут на ладожской Дороге жизни… Но, хотя «дай Бог каждому такую машину», выпуск ее уже прекращен. И для автопромышленности это даже не вчерашний день, а, как это ни жестоко звучит – позавчерашний. Американец 1943-го, увидев «эмку», лишь улыбнется – воспоминания из далекого прошлого, 1934 год в чистом виде. Ее улучшенный вариант М-11 с шестицилиндровым мотором и обновленным «фасадом» массовым так и не стал – их собрали всего сто десять штук. А новый автомобиль должен не отставать от времени, а опережать его, формировать, создавать тенденции…

Говоря в Москве о том, что такой автомобиль начат проектированием и ему присвоен индекс ГАЗ-25, Липгарт не опережал события в расчете на эффект. Несколько встреч с подчиненными на эту тему он действительно провел, попросил каждого внимательно подумать: какой он видит сменщицу «эмки». И при этом не упираться в довоенные наработки, в 39-й год, в старые рисунки и макеты. Кое-какие соображения коллеги уже высказали – как он и любил, кратко, по-деловому, без лирической чепухи. Хотя, может быть, в этом есть и минус: чтобы придумать абсолютно новый, ни на что не похожий автомобиль, без лирики не обойтись, тут нужен поэт, фантазер, человек, который сначала увидит неясный, размытый облик новой машины, а уже потом начнет «щупать» ее в деталях.

За размышлениями время бежало быстро. Чем ближе к заводу, тем чаще «эмка» обгоняла груженые полуторки и ленд-лизовские «Шевроле», «Форды» и «Мармоны». Все они были родом отсюда, из Горького: с начала войны ГАЗ собирал и свою продукцию, и импортную, из американских деталей. На встречу попалась и небольшая колонна новеньких танков Т-70, выкрашенных в белый зимний камуфляж; тарахтя моторами, они старательно ползли вслед за головным вездеходом ГАЗ-67, и Липгарту тут же вспомнилось, как на испытаниях этих танков он лично прикручивал цепями бревна к их тракам…

До войны он не думал не гадал о том, что придется заниматься и военной техникой. И вот пришлось – и ему, и его коллегам.

Мирнейший Юра Сорочкин, создавший первый советский пикап ГАЗ-4 и первый советский закрытый легковой автомобиль ГАЗ-6, лично занимался бронекорпусом Т-70. Более того, и легкие танки, и самоходные артиллерийские установки, выпускавшиеся на ГАЗе, ходили на тех самых автомобильных двигателях, которые предназначались для вполне мирных машин. В основе этих двигателей лежал отличный американский «Флэтхэд», «плоскоголовый», шестицилиндровый мотор «Крайслер», выдававший в зависимости от головки блока цилиндров или 76, или 85 лошадиных сил. Не «пробей» в свое время Липгарт покупку в США его чертежей, и какие моторы сейчас ставили бы на второй по массовости советский танк Т-70, на лучшую среднюю самоходку СУ-76?

А никакие: у них попросту не было бы двигателей, а значит, и самих этих танков и САУ не было бы. Правда, покупали эти чертежи втихую, из-под полы, у американского инженера, согласившегося продать секрет за 25 тысяч долларов. И продал он, как выяснилось впоследствии, далеко не все. Но и того, что оказалось в руках советских инженеров, хватило для того, чтобы появился на свет двигатель ГАЗ-11.

Одна из встречных полуторок заложила лихой вираж, чтобы обойти танковую колонну. Липгарт, избегая столкновения, принял правее. Подняв снежную пыль, грузовик промчался мимо, и Андрей Александрович успел заметить, что полуторка была из самой упрощенной серии, сходившей с конвейера в конце 41-го – начале 42-го. Тогда ради экономии даже дверей на машину не ставили, их заменяли треугольные фанерные загородки, к которым прилагались брезентовые пологи. Крыша также стала брезентовой. В раму лобового стекла ставились оконные стекла, вместо переднего бампера использовали трубу. Потом отказались и от такой формы бампера. Также на машину больше не ставились тормоза передних колес, на радиаторе не размещалась ГАЗовская эмблема. У кузова откидывался только задний борт. По мере того как улучшалось положение на фронте, грузовики тоже начали «меняться к лучшему», и с начала 1943-го машины снова начали оснащать деревянными дверьми. Но фара по-прежнему оставалась одна, на левом крыле – так начали делать еще летом 41-го. Многим водителям на фронте это спасало жизни – противник в темноте думал, что едет мотоциклист, и стрелял поверх фары, давая шоферу секунды для спасительного маневра. Некоторые самостоятельно переставляли единственную фару на правое крыло, подальше от водительского места.

«Ну ничего, скоро вернем грузовикам нормальный облик, – подумал Липгарт, – и округлые крылья поставим вместо гнутых, и тормоза на передние колеса, и платформу обычную… А там, глядишь, и кабины скоро начнем обшивать металлом».

У заводских ворот скопилась порядочная очередь машин на въезд. Бойцы военизированной охраны с винтовками за плечами тщательно проверяли у водителей документы, пропуска и накладные на груз. Но увидев липгартовскую «эмку», заулыбались, откозыряли издали. Подъехав поближе, Андрей Александрович показал в окно пропуск: порядок есть порядок.

– Здравия желаю, товарищ Главный! – поприветствовал охранник. – Добро пожаловать домой!

Взлетел вверх полосатый шлагбаум, открывая путь «домой». И действительно, на заводе он проводил гораздо больше времени, чем дома.

Липгарт сбавил скорость. Здесь, на территории, уже не разгонишься, это, считай, город в городе, подчиненный особым правилам. Есть свой внутризаводской транспорт, хватает и пешеходов. Машину главного конструктора узнавали, то и дело приветствовали на ходу. Он отвечал, кратко приподнимая с руля ладонь.

У здания заводоуправления, где Липгарт остановил машину, стоял здоровенный фанерный стенд с картой боевых действий. Парнишка в шинели внакидку, высунув от усердия кончик языка, как раз заканчивал втыкать в карту синие флажки, обозначая линию фронта. Место окружения армий Паулюса под Сталинградом было по-прежнему выделено жирным заштрихованным синим пятном.

К директору Липгарт не заходил – расстались только утром, на вокзале. Сразу направился к себе в КЭО. Отдел располагался на антресолях экспериментального цеха, и чтобы попасть туда, нужно было подняться по довольно крутой лестнице под самую крышу. Большой светлый зал был сплошь заставлен обширными столами и кульманами, посередке – проход с ковровой дорожкой. Чуть подальше – три шкафа с технической литературой на английском, несколько стульев для посетителей, тумбочка, на которой всегда лежали образцы каких-нибудь деталей. Между кульманами, прижавшись к стене, стоял стол помощницы Главного, Нины Сергеевны, а под прямым углом к нему – стол самого Главного. Такой обычай был заведен Липгартом еще в 33-м, в первый же день его прихода на ГАЗ. Никаких кабинетов. Он на виду у всех, и все на виду у него. Хочешь о чем-то спросить главного конструктора, подойди и спроси. Претензия у тебя к Главному – излагай при всех, он не уйдет от ответа. Но и он видит все, чем занимаются коллеги, и, если что, приглашает для разговора при всех. Беканьем и меканьем в случае чего не отделаешься: что Липгарт суров, но справедлив, знают все.

Вот и сейчас, взбежав по лестнице наверх и войдя в кэовский зал, Липгарт на ходу оглядел тех, кого сейчас хотел видеть у своего стола. Этого краткого взгляда, легкого кивка было вполне достаточно, чтобы Анатолий Кригер, Юрий Сорочкин, Борис Кирсанов и Александр Кириллов вышли из-за своих кульманов. В КЭО работало почти шестьдесят человек, но эти люди стали костяком, фундаментом, на который он всегда мог опереться. Каждый из этих очень разных людей обладал огромными теоретическими знаниями и практическим опытом, за плечами у каждого были собственные достижения.

– Ну что, орлы? – Андрей Александрович положил портфель на стол, пристроил на вешалку кожаное пальто и надел поверх костюма рабочий синий халат. – Если коротко, итоги поездки. Кригера я специально попросил не рассказывать, – Анатолий отозвался кивком, из чего Липгарт понял, что обещание Кригер сдержал. – Все утверждено. Так что работаем дальше.

Лица коллег расцвели улыбками. Даже знавший это и не выдавший секрета Кригер заулыбался. Еще бы! Значит, все, что планировалось на свой страх и риск, было не напрасно. Теперь у них есть официальный карт-бланш наркомата на продолжение работ. Теперь уже никто не сможет упрекнуть их в самодеятельности.

– Приоритет пока у грузовых и вездехода, – продолжил Липгарт, – легковая на втором плане. Но! Второй план не значит халтурный. Тем более что рабочее название проекта – «Победа». Вечером у меня, обсудим детали. Все понятно?

– Так точно, – с широкой улыбкой отозвался начальник КБ кузовов, высокий, с крупным носом Юрий Сорочкин.

– Вольно, – в тон отозвался Липгарт и наконец улыбнулся сам. – Ну, что нового? Не бомбили нас?

– Да ну, не до того уже фрицам, – весело ответил Сорочкин. – А после Сталинграда и подавно не до того будет.