Москва, январь 1950 года
Сойдя с поезда «Горький – Москва», Лещук некоторое время стоял на перроне вокзала, глотая горький от паровозного дыма, острый морозный воздух. Развернул замявшуюся в кармане пальто бумажку с нужным адресом. Конечно, можно было нанять такси, но он уже знал, почему этого не сделает. В очень короткий срок почти все такси в стране уже стали «Победами», а к этой машине Лещук после перенесенного им тогда, в коридоре заводоуправления публичного унижения, испытывал отвращение, даже внешне она стала казаться ему омерзительной, хотя раньше нравилась.
Ему приходилось тем тяжелее, что после повторного запуска в серию в конце 1948 года темпы выпуска «Побед» возросли на несколько порядков, и они стремительно наводнили собой все вокруг. Это были не только такси, но и милицейские, синие с красным пояском, машины, и казенные, и, самое главное, частные: в стране открылись автомобильные магазины, где «Победу» мог купить любой желающий.
Правда, стоила она немыслимые шестнадцать тысяч рублей при средней зарплате шестьсот пятьдесят, но все-таки. Автовладельцы появились и в Горьком, и Лещук нередко видел на улицах города самодовольных обладателей новеньких машин, везущих на прогулку к Волге жен и детей. Конечно, появились в стране и другие легковые автомобили – маленький
«Москвич» и большой ЗИМ, но их было все-таки намного меньше. Преобладали на улице, нагло лезли в глаза, встречались на каждом шагу «Победы» и только «Победы». Синие, бежевые, зеленые, кремовые, цвета электрик, седаны и кабриолеты, такси и «скорые помощи»…
Первое время Лещук еще надеялся на то, что на завод снова хлынет поток рекламаций и жалоб на ужасный автомобиль. Но он ошибся. Письма приходили мешками, но с благодарностями. Люди восхищались высоким качеством сборки, уровнем комфорта, красотой и современностью машины, сравнивали ее с трофейными «Мерседесами», «Ауди», «Опелями» и БМВ – и сравнения всегда оказывались в пользу «Победы». Чиновники соревновались в праве получить «Победу» в качестве рабочей машины. Газеты пестрели объявлениями желающих купить подержанную «Победу» или обменять на нее – разумеется, с доплатой – иностранный автомобиль. Сатирические журналы бичевали первых стиляг, которые щеголяли отцовскими «Победами» перед дружками и подружками… А однажды во время отдыха на реке Лещук сам услышал, как какая-то девушка деревенского вида задорно пела под аккомпанемент гармошки своего парня:
Говорила бабка деду:
«Дед, купи мене “Победу”,
А не купишь мне “Победу” —
я уйду к другому деду!»
Но главное – «Победа» начала продаваться за рубежом, и продаваться отлично. Этот факт можно было еще как-то выдумать, подделать, но Лещук видел цифры продаж машин, ушедших не только в социалистические союзные страны, Болгарию или Румынию, но и во вполне капиталистические Финляндию, Норвегию и Бельгию, видел приходившие на ГАЗ свежие номера английских и американских автомобильных журналов, где «Победе» посвящались отдельные развороты, а некоторые печатали ее даже на обложках! Во многих статьях западные писаки, конечно, ерничали по поводу того, что «в задавленной Сталиным стране способны еще что-то делать», но большинство рецензий было выдержано все-таки в совершенно другом ключе – спокойном и деловом. И эти авторы оценивали «Победу» на «отлично»! Лещук сам читал английский журнал «Мотор»: «Можно не бояться вести “Победу” по плохой дороге даже при полной нагрузке. Езда по участку с плохой мостовой со скоростью 50 миль в час не имела никакого влияния на удобства и была едва замечена пассажирами. Конструкцией “Победы” предусматривается, прежде всего, надежность и возможность езды на далекие расстояния в стране, где дороги плохи, а пункты обслуживания малочисленны и расположены далеко друг от друга».
Американский журнал «Век автомобиля» так оценивал советскую машину: “Победа” мне показалась хорошо знакомой в том смысле, что среднестатистический американец ощутит себя совсем как дома из-за окружающей обстановки, которая практически идентична обстановке в небольшой американской машине. Вы прекрасно чувствуете дорогу, рулевое управление одновременно простое и чувствительное. Салон машины очень комфортен. Американские инженеры тщательно осмотрели “Победу” и сочли качество изготовления по многим показателям отличным».
А другой американский журнал, «Авто, скорость и спорт», писал так: «Все свидетельствует о том, что “Победа” – очень хорошо сделанная машина, которой могла бы гордиться любая страна. Она могла бы стать отличным семейным автомобилем здесь, в Америке, если бы экспортировалась, что, однако, очень маловероятно, учитывая нынешнюю политическую ситуацию». То есть даже несмотря на «политическую ситуацию», на разгар антисоветской истерии, в которой захлебывались США, тамошние журналисты отдавали «Победе» должное и признавали ее отличной! Обо всем этом Лещук думал, пока ехал в метро, пересаживался с кольцевой на Кировско-Фрунзенскую линию и снова ехал, стараясь не пропустить нужную остановку. Когда он переходил широкую шумную улицу, сразу пять «Побед» – два такси, два седана и кабриолет – замерли на светофоре, пропуская его через переход. И эта картина нетерпеливо замерших, готовых сорваться с места новеньких машин, пусть и заляпанных зимней грязью и снегом, почему-то особенно резанула его по сердцу… Ведь на каждой из них мог стоять его, его глушитель!
И что же это за судьба такая? Липгарт за «Победу» скоро получит Сталинскую премию. Уже четвертую. Четвертую! Ни у кого из автоконструкторов нет такого количества «Сталинок», столько получают только знаменитые писатели и оружейники. И получает он ее не один. Еще семь человек в списке. Ну ладно, директора учитывать не будем, понятно, что Хламов сам себя не обидит. Но ведь могла бы быть в этом списке и его, Лещука, фамилия. Только захоти этого Липгарт. Одно слово этого человека – и судьба могла измениться, пойти по иному пути. Лауреат Сталинской премии Лещук – это звучит совершенно иначе, чем просто Лещук. С таким довеском тебя возьмут на любую должность, примут на любой завод…
Ну, ничего. Не зря он тогда на свой страх и риск подошел к Качурову. Сразу показавшийся высокомерным, на деле он оказался понимающим и душевным человеком, настоящим коммунистом, не то что Косткин. Общий язык они нашли сразу. И вот сегодня он наконец представит Качурову результат своей работы. Можно было, конечно, послать и по почте, но что-то подсказывало Лещуку – такое лучше передавать из рук в руки.
Здание, в котором ждал его Качуров, было похожим на какой-то странный прямоугольный торт и одновременно многоэтажный сундук. Вовсе не угрюмое, даже нарядное на вид, оно тем не менее подавляло всех и вся вокруг, проходя рядом с ним, хотелось стать незаметным, сжаться. Да никто особо и не ходил рядом с его многочисленными подъездами. Только охранники мерно топтались на месте, время от времени стряхивая снег с шинелей и шапок. Да еще несколько присыпанных снежком разноцветных «Побед» и два черных ЗИМа, словно в насмешку над Лещуком, ждали своих хозяев на стоянке.
Еще раз сверившись с бумажкой, Лещук вошел в нужный подъезд, предъявил документы и содержимое портфеля. Пока охранник тщательно переписывал номер его паспорта, гость подавленно рассматривал массивные дубовые панели на стенах, огромный портрет Сталина напротив двери, красные ковровые дорожки на лестницах. Охранник позвонил по внутреннему телефону и, выслушав ответ, назвал номер нужного кабинета. Зайдя в лифт, Лещук съежился окончательно. По площади лифт был равен его комнате в горьковской коммуналке. А приемная, куда он робко вошел, была размером со всю эту коммуналку…
– Здравствуйте, – тихо сказал он высокомерной секретарше, сидевшей за пишущей машинкой. – Я к товарищу Качурову.
– Как вас представить?
– Лещук Виталий Ольгердович, из Горького. Секретарша сняла телефонную трубку и произнесла:
– К вам Лещук Виталий Альбертович, из Горького.
– Ольгердович, – поправил Лещук, но секретарша, не обратив на поправку никакого внимания, повесила трубку и кивнула на дверь:
– Заходите, товарищ Лещук.
Потянув на себя тяжеленную дверь, Лещук зашел в кабинет, по сравнению с которым приемная выглядела лишь небольшим «предбанником». Впрочем, никакой особенной роскоши тут не наблюдалось. Стандартный рабочий кабинет с портретом Сталина, письменным столом, столом для совещаний и книжными шкафами. Хозяин кабинета стоял у окна, из открытой форточки которого доносились гудки автомобилей, как сразу же определил Лещук – «Побед».
– Здравствуйте, товарищ Качуров, – поздоровался Лещук.
– Добрый день, товарищ Лещук, проходите, присаживайтесь, – приветливо отозвался Качуров. – Чаю хотите или, может, боржом?
– Чаю, если можно.
Качуров прошел к столу, снял трубку телефона.
– Лена, сделай один чай, пожалуйста… Ну что, Виталий Альбертович, сделали то, о чем я вас просил?
– Ольгердович, – поправил Лещук.
– Да, извините, – нетерпеливо произнес Качуров. – Так сделали?
Лещук расстегнул принесенный с собой портфель, выложил на стол папку с документами.
– Пожалуйста. Это было сложно, но я справился, – быстро добавил он.
Качуров неторопливо раскрыл папку, начал просматривать бумаги. Над каким-то листом задумчиво покачал головой. Лещук почувствовал себя ненужным и, стараясь выглядеть солидно, заговорил:
– Я, если честно, уже очень давно задавал себе вопрос, как может такой человек занимать такую должность. Возможно, здесь имеет место заговор, уходящий корнями еще во время врагов народа Ягоды и Ежо…
– Я разберусь, товарищ Лещук, – кратко перебил Качуров, не отрываясь от бумаг.
Через некоторое время он поднял на Лещука холодные глаза, сухо усмехнулся:
– Да-а, рассадничек там у вас… Мессерер, Шрайбер…
– Мессерер приехал в СССР из Франции, – торопливо вставил Лещук, – он в Гренобле закончил политехнический. Шрайбер специалист по обивке салона… Но это еще не все. Там есть Иноземцев, он был раньше личным шофером иранского шаха… А Челов и Кириллов из Америки переехали…
Раздался краткий стук в дверь. Секретарша внесла на подносе стакан чаю в подстаканнике, с непроницаемым лицом поставила его перед Лещуком и вышла. Лещук взял стакан, отхлебнул. Чай был крепкий, сладкий и вкусный. «Сразу чувствуется – Москва, – подумал он одновременно с завистью и неприязнью. – Не то что у нас, трава эта безвкусная…»
– Какой у вас чай замечательный, – вслух сказал он. – Знаете, в войну к нам однажды попал английский, ленд-лизовский, и я…
– Товарищ Лещук, – так же неожиданно перебил Качуров, – вы еще во время нашей первой встречи говорили мне, что у вас есть какие-то идеи по автомобилю-амфибии для армии. Я правильно помню?
Сердце Лещука споткнулось, а потом забилось в учащенном ритме. Вот это человек! Неужели не забыл?
– Д-да, правильно, – заторопился он. – И не какие-то идеи, а отличные! Но, знаете, косность, в которой погрязло руководство завода и отрасли, не позволяет ему видеть перспективы даже у себя под носом. И Лоскутов, и нынешний директор Хламов, и даже министр Акопов – они же все находятся под обаянием Ли…
– Вы совершенно правы, товарищ Лещук, – снова перебил Качуров, закрывая папку и вставая. – Именно поэтому ваш сигнал, который вы подали мне как коммунист коммунисту, был своевременным и чрезвычайно нужным. За материалы спасибо, слов нет. Все они очень пригодятся.
– А как именно пригодятся? – полюбопытствовал Лещук, вставая.
Качуров ответил широкой улыбкой:
– Допили чаек? Я бы с удовольствием побеседовал с вами еще, но – увы. Дела. Так что…
Лещук, торопливо дохлебывая чай из стакана, взял портфель.
– Но мои материалы вам точно понадобятся? Правда?
– Ну конечно, правда.
– Огромное вам спасибо, – растроганно проговорил Лещук. – Просто огромное. Вы не представляете себе, как для меня все это важно, и я…
– Может, вас отвезти куда-нибудь нужно? – перебил Качуров.
– Е-если можно. Я ведь Москву толком и не видел никогда. Разве что метро. Вот хотел посмотреть, как строится здание МГУ…
Качуров кивнул, снял трубку телефона и произнес:
– Лена, вызови «Победу» из гаража и скажи водителю, чтобы отвез Виталия Альбертовича…
– …Ольгердовича, – тихо проговорил Лещук.
– …куда он скажет. – Хозяин кабинета положил трубку и улыбнулся гостю: – Всего хорошего. Координаты у вас есть, если что – звоните, пишите, как говорится.
– Спасибо огромное, – пятясь к двери, проговорил Лещук.
Когда за визитером закрылась дверь, Качуров от души выдохнул и громко пробормотал себе под нос: «Бол-л-лван». Причем редкостный. Возможно, он даже душевнобольной. Разновидностей душевных болезней много, далеко не все кидаются на людей с вилками. Многие проявляют свои странности иначе. Качуров до сих пор помнил расследование инцидента, когда в июле 43-го перед началом спектакля МХАТа на сцену выскочил какой-то человек и закричал «Да здравствует Гитлер!». Скажи кому – не поверят, а ведь такое было на самом деле…
Но, судя по тому, с каким тщанием этот болван собрал нужные материалы, он может быть вполне полезен. Качуров даже слегка усмехнулся: в этом и состоит его работа, понять, чье именно сумасшествие бессмысленно, а чье можно – и нужно – поставить на службу. Хорошо, что тогда, на выходе из зала совещаний ГАЗа, он не оттолкнул его, не послал куда подальше. Нет, с такими надо работать. И тогда результат не заставит себя ждать.
Качуров еще раз открыл принесенную Лещуком папку и вгляделся в фотографию человека с чуть прищуренными, умными, веселыми глазами. Ниже было крупно напечатано на машинке: ЛИПГАРТ Андрей Александрович.