Горьковский автозавод, октябрь 1948 года

Лещук осторожно заглянул внутрь заводского гаража. Большое помещение слабо освещалось несколькими лампами. Загадочно поблескивали капотами два стоящих рядом грузовика – ГАЗ-51 и его полноприводный «брат», более высокий ГАЗ-63. В отличие от ранних образцов, где кабины были импортные, от «Студебеккера», серийные получили такую же кабину, как и «пятьдесят первые». Но и у 51-х, и у 63-х кабина пока была составной из дерева и металла, так как тонкого стального листа катастрофически не хватало.

Рядом с ГАЗ-63 начальник конструкторского отдела грузовых автомобилей ГАЗа и одновременно первый зам Главного Косткин в синем рабочем халате поверх костюма что-то деловито объяснял стоявшим рядом с ним двум лейтенантам, наверное, приемщикам техники – грузовик только что пошел в серию и начал поступать в войска. Чтобы обратить на себя внимание, Лещук негромко кашлянул, но Косткин продолжал разговор. Тогда Виталий решил окликнуть его.

– Товарищ Косткин, можно вас?

Косткин недовольно взглянул на Лещука, коротко попрощался с офицерами и, вытирая тряпкой запыленные руки, обернулся к нему:

– Если вы по поводу амфибии, то я уже говорил вам – идея интересная, но пока что…

– Нет, я о другом. Я прошу вас помочь мне разрешить мой конфликт с главным конструктором.

– Конфликт? – удивленно покрутил головой Косткин. – А в чем он заключается?

– В том, что Липгарт поручил мне работу над глушителем «Победы». А сам даже не сказал о том, что результат работы его не устроил. А потом публично оскорбил меня как конструктора, назвав мою работу халтурой и барахлом.

Все это Лещук проговорил дрожащим от волнения голосом. Косткин озадаченно поднял брови, присел на высокую подножку «шестьдесят третьего».

– А вы пробовали с ним как-то поговорить, уладить вопрос?

– Поговорить? – удивился Лещук. – О чем? Он же… растоптал меня. Даже если я сделал что-то плохо – что, нельзя было просто мне об этом сказать? Я же не сумасшедший, я адекватно себя воспринимаю. Зачем же… вот так, безжалостно?

Эти фразы он произнес без своей привычной экзальтации, тихо, и Косткин взглянул на него почти с сочувствием. «Несчастный бездарь, – подумал он. – Действительно, зачем с ним Липгарт так? Расставил бы сразу все точки над i, чем давать человеку бессмысленную надежду». Но эти мысли тут же вытеснило раздражение. Липгарт сейчас со своими парнями ночей не спит, заново ваяя «Победу», а этот ходит и ноет, как девчонка.

– Так от меня вы что хотите-то?

– Ну, я не знаю… – смешался Лещук. – Вы же парторг.

– Я-то парторг, – саркастически усмехнулся Косткин. – Но Липгарт-то беспартийный.

– Ну, вы же еще первый зам главного конструктора. Есть же суд чести, допустим. Нельзя же так обращаться с людьми!

Косткин устало выдохнул, поднялся с подножки грузовика.

– Товарищ Лещук, я, конечно, не в курсе всех нюансов этой ситуации. Но зато я очень хорошо знаю Липгарта. И знаю, что если он о ком-то говорит, то это всегда по делу. А завод – это не пансион для благородных девиц. Так что на вашем месте я бы не бегал с жалобами по инстанциям, а задумался бы, что именно было не так с глушителем, если Липгарт назвал его барахлом.

Косткин направился к выходу из гаража. Некоторое время Лещук молча смотрел ему вслед, потом со всей силы ударил кулаком по крылу машины.