Горьковский автозавод,

13 мая 1948 года

В пустом зале КЭО было темно и пусто. Горела только настольная лампа на столе Липгарта. Перед главным конструктором лежали документы, но строчки расплывались перед глазами.

Заканчивался четверг 13 мая. Завтра Кригер приступит к работе на КАЗе. Вместо него теперь Косткин – хороший, талантливый парень, но… Липгарт машинально взглянул на пустующее рабочее место наискосок от себя. Все, больше не с кем посоветоваться, никто не сможет подчеркнуто вежливо, суховато указать на какую-то ошибку, черкнуть в деталировке или спецификации остро отточенным толстым синим карандашом, а если что – по-дружески серьезно упрекнуть в чем-либо. Такое мог позволить себе только Толя… Толя, который работал на ГАЗе с самого начала, с 1932-го, а он, Липгарт, пришел сюда на год позже.

И вот его забрали. Отняли. И кто притом? Акопов!

Медленным, очень медленным жестом Липгарт взял лист бумаги, перо, обмакнул его в чернильницу. На бумаге начали появляться слова:

«Директору завода тов. Лоскутову И. К.

В связи с крайним переутомлением и моральной подавленностью прошу освободить меня от всех работ по новому проектированию и, если Вы сочтете возможным, использовать меня на работе меньшего объема: на обслуживании текущего производства. Одновременно прошу предоставить мне очередной отпуск в ближайшие дни.

Он помедлил и приписал:

Прошу учесть, что в отпуске я был в последний раз в 1939 году.

А. Липгарт

13/V 48»

* * *

– Что, в отпуск захотел? – раздался за спиной чей-то ироничный голос.

Липгарт вздрогнул от неожиданности, обернулся. За спиной стоял Лоскутов.

Директор вынул из холодной руки главного конструктора записку, прочел. Усмехнулся, покачал головой:

– В связи с моральной подавленностью… Это кто ж тебя так морально подавил?

– Есть на флоте такая команда «Все вдруг», – тусклым голосом ответил Липгарт.

Лоскутов взял от соседнего стола стул, присел рядом.

– Что, ресурс закончился?

– Похоже на то.

– У меня то же самое, – кивнул Лоскутов. – Давно уже. Вчера сижу, слушаю радио. Маруся говорит: выключи. Так я автоматически встаю и выключаю. Без мыслей, без чувств. Как держусь – непонятно.

Он сделал паузу.

– Но я-то что? Я директор. Директора сменить можно. А вот ты…

– Незаменимых у нас нет.

– Да есть, Андрей Саныч. Если уйду я, завод не развалится. А ты… ты тот клей, на котором держится ГАЗ. На твоем уме, хватке, образованности, энергии, идеях. Думаешь, люди этого не видят?

Он снова помолчал.

– У нашего главного инженера, Веденяпина, отец из царских офицеров. Так вот Веденяпин мне говорил, что раньше в послужных списках у офицеров писали – «отправился к новому месту Служения». Не службы, понимаешь, а Служения, с большой буквы! Вот у тебя тут место Служения с тридцать третьего года. И ты его, уж пожалуйста, не смей предавать.

Липгарт тяжело вздохнул, сжал лежавшую на столе левую руку в кулак. Взглянул на правую.

– У меня правую руку отрубили, Иван Кузьмич.

Вот такой подарок к пятидесятилетию.

– Ты не знаешь, что сейчас наверху творится, – после паузы проговорил Лоскутов. – Отдавая Кригера, Акопов спасал тебя.

Андрей Александрович взглянул на директора изумленно.

– В каком смысле?

– Был сигнал. Очень серьезный сигнал, он обязан был среагировать. Целили в тебя.

– Кто именно?

– Не знаю. – Лоскутов увидел, как недоверчиво сдвинулись брови Липгарта, и поспешил добавить: – Правда, не знаю.

– Почему Акопов не сказал мне об этом? Лоскутов сухо усмехнулся.

– Зачем? Чтобы ты с твоим характером рванул разбираться в ЦК и там свернул себе шею? Ты это на досуге обдумай, пожалуйста.

Липгарт тяжело усмехнулся. Мудрый мужик Иван Кузьмич. Недаром среди его наград – полководческий орден Кутузова 2-й степени.

Лоскутов между тем встал, сгреб со стола заявление и направился к выходу. В дверях обернулся:

– Три дня я тебе даю на то, чтоб прийти в себя. Через три дня снова придешь. Поговорим с тобой о запуске открытой «Победы». А этого, – он потряс зажатой в кулаке бумагой, – я не видел. Более того, ты этого даже не писал. Все понятно?

Шаги директора завода затихли в коридоре. А Липгарт перевел взгляд на висевшую на стене фотографию, запечатлевшую Сталина рядом с «Победой». Лицо вождя как обычно было непроницаемо.