Горький, вокзал, май 1948 года

У перрона Горьковского вокзала стоял пассажирский состав. Тяжело вздыхал паровоз, гомонила вокзальная толпа. Спешившие по перрону пассажиры, увешанные тюками и чемоданами, обтекали небольшую группу людей, словно река – утес. Они стояли в центре перрона, но в то же время словно отдельно. Так стоят солдаты на фронте, защищая рубеж и друг друга – до последнего патрона.

По спокойному лицу Кригера, как всегда, никто не мог ничего прочесть. Липгарт, Сорочкин, Кириллов и Вассерман старались бодриться, чтобы не расстраивать своего уже бывшего коллегу. Сейчас, когда у них отнимали сдержанного, скупого на выражение чувств Анатолия Маврикиевича, все понимали, сколько они теряют с его уходом. Все знали, что этот человек вкладывал в общее дело всю свою душу.

Сам Кригер, конечно, догадывался о подоплеке своего непонятного перевода на КАЗ, тем более что первые слухи об этом дошли до него еще в конце прошлого года. Вообще в переводе конструктора с завода на завод в это сложное время ничего удивительного не было. Так, с ГАЗа массово забирали людей на ДАЗ – недавно основанный Днепропетровский автозавод, потом на московский МЗМА; ярославцы чуть ли не в полном составе поехали строить минский МАЗ, на ЯАЗ взамен перевели людей с УльЗИСа.

Но разрушать незыблемый, железный, существовавший уже пятнадцать лет тандем «Липгарт – Кригер» не рисковал никто. На это действительно нужна была очень весомая причина. И о ней на заводе могли только гадать. Вернувшийся от Акопова мрачнее тучи Липгарт никого не в свои соображения не посвящал. Воздерживался от версий и Кригер.

Накануне, по случаю проводов, наличный состав КЭО сфотографировался вместе на память. На снимке – пятьдесят семь человек. Кригер и Липгарт сидели в центре второго ряда, рядом. Оба на этом снимке вышли краше в гроб кладут: серые, осунувшиеся, угрюмые; у аккуратиста Кригера загнут не глаженый воротничок рубашки. Да и у остальных лица печальные и сосредоточенные, даже Косткин, назначенный вместо Кригера первым замом Главного, и Мозохин, возглавивший КБ шасси и двигателей, выглядели поникшими. В этот раз даже неунывающие КЭОвские девушки, сидящие на полу в первом ряду, смотрелись подавленными.

Но сейчас, в эти последние минуты, коллеги, как могли, старались поддержать Анатолия, шутили и рассказывали грузинские анекдоты. Кригер принимал эту игру и старался включиться, хотя со стороны звучало все это не так уж и весело.

– Толя, в общем, с тебя ящик киндзмараули каждый месяц, запомнил? – наставлял Сорочкин.

– А мне лучше твиши, – вставил Кириллов.

– И чай еще обязательно, запомнил? – добавил Вассерман, для которого разлука с земляком-донбассцем стала особенно болезненной. – Не забудь!

– Чтобы я что-нибудь да забыл? Шутишь? – усмехнулся Кригер.

Все невесело посмеялись. Вдали загудел паровоз.

– Ну что, пора… – неловко произнес Кригер.

Коллеги по очереди обнимали его, хлопали по спине. Звучали фразы: «Ну давай, не забывай там!»,

«Пиши, будет возможность – приезжай в отпуск!»

– Толя… – Липгарт вдруг шагнул вперед. – Привет там всем в Кутаиси передавай. Марию Александровну с Севкой мы, само собой, проводим, когда они к тебе поедут.

– Спасибо. – Кригер помедлил и неожиданно, понизив голос, спросил: – Вы с Лещуком насчет его глушителя так и не говорили?

– Нет. Зачем? Я просто поставил на нем крест. Кригер покачал головой.

– Будьте осторожны с ним, Андрей Александрович.

Главный сгреб своего заместителя в объятия. Остальные засопели. Сентиментальный Сорочкин даже потер глаза.

Наконец Липгарт резко оттолкнул Кригера от себя. Тот забрался на подножку вагона с табличкой

«Горький – Москва». Там, на Курском вокзале, предстояла пересадка на 13-й скорый «Москва – Кутаиси».

Паровоз заревел громче, печальнее, раздался перезвон буферов. Поезд тронулся. Кригер махал из окна вагона. Главный смотрел ему вслед.

А коллеги сплотились вокруг него, как солдаты вокруг раненого командира.