Горьковский автозавод, июль 1943 года

Большой зал КЭО был слабо освещен несколькими тусклыми лампами, горевшими под потолком. Да иногда еще мощный свет прожекторов, освещавших восстанавливаемые корпуса, проникал в выбитые окна. Снаружи доносились голоса кровельщиков, размещавших на крыше плиты из алебастра и деревянной стружки. Висевшие на стене часы показывали без пяти полночь.

Липгарт заканчивал поливать цветы, выстроившиеся на полках на стенках КЭО. Устанавливавший в углу раскладушку Кригер с улыбкой наблюдал за ним. Как в одном человеке может уживаться нежная любовь к цветам и машинам? Цветоводство Липгарта могло бы показаться причудой, но среди подчиненных оно вызывало только уважение – во всем, чем занимался Главный, он разбирался профессионально, а профессионализм в автомобильной среде всегда ценился выше других качеств.

Тщательно осмотрев свежеполитые цветы (листки некоторых он приподнял и даже понюхал), Липгарт направился к вешалке, снял с нее пиджак, но потом, явно вспомнив что-то на ходу, присел за свой стол и начал копаться в выдвижных ящиках.

– Что, домой? – поинтересовался Кригер.

– Ну, надо же хоть раз в месяц появиться, – отозвался Андрей Александрович. – А ты чего остаешься?

– Да со своей поругался, – вздохнул Анатолий. – Нервы-то после бомбежек на пределе.

– Да… у всех, – после паузы отозвался Липгарт. Он выложил из ящика на поверхность стола несколько журналов с яркими обложками, бегло просмотрел их и снова начал изучать содержимое ящиков.

– Ну вот пусть подостынет… и я тоже. А вы что ищете?

– Да журналы американские для Самойлова, он попросил.

– Гляньте еще у Боттинга на столе, там пара номеров «Коллиер» лежала. – Кригер уселся на жалобно скрипнувшую раскладушку, расстегнул ворот рубашки и начал стягивать галстук.

– Да, сейчас гляну. Кстати, Джона у нас забирают на полгода. Куда-то в Мексику, на приемку американских самолетов.

– Жаль. Толковый парень.

– Ну так не навсегда же. А вот Кирсанова, похоже, в Москву забирают с концами. На КИМ.

– Оп-ля, так это мы, выходит, без ведущего конструктора остаемся?.. – Кригер потянулся к ближайшему столу за пепельницей. – Кого вместо него ведущим планируете?

– Вассермана.

– О, наших прибыло, – одобрительно кивнул Анатолий, укладываясь на раскладушку.

– В смысле «ваших»? – непонимающе поднял брови Липгарт.

– В смысле донецких. Мы же с Григорием оба из Донбасса.

Липгарт улыбнулся. Действительно, он и забыл, что Кригер родом из Краматорска, а Вассерман – из Бахмута. Считай, земляки, эти города находятся неподалеку. И не просто земляки, а талантливые земляки. Вассерман на ГАЗе работал гораздо меньше Кригера, но успел заслужить общее уважение работой над полноприводными машинами, армейский вездеход ГАЗ-67 и броневик БА-64 на его базе – его заслуга.

– Кстати, мне Кирсанов говорил, что к нему на неделе Лещук подкатывал, – добавил Кригер, извлекая из пачки папиросу.

– И что? – отозвался Липгарт, продолжая рыться в ящиках.

– Ну что-что… Спрашивал, почему его не взяли в группу.

На миг насмешливые глаза Главного показались над поверхностью стола, но тут же снова скрылись.

– М-да, нет предела разврату… – Это было одно из любимых присловий Липгарта. – И почему же его не взяли в группу?

Кригер чиркнул спичкой, прикурил.

– Ну как почему. Он же раму на «эмке» запорол. Вы же еще в тридцать седьмом это говорили, когда в процессе выявилось. Хорошо, что там рамой еще Заборовская с Новоселовым занимались, не дали угробить окончательно.

Липгарт извлек из ящика еще несколько журналов и начал перебирать их.

– Правильно. А если бы Лещука взяли, я бы его лично вычеркнул.

Кригер затянулся папиросой. Искоса посмотрел на шефа. Тот рассматривал большую фотографию «Крайслера-Эйрфлоу» на развороте.

– А может… помягче с ним, а? – осторожно проговорил Кригер. – Человек ведь неплохой по сути. Упорный, въедливый. Рвался на фронт, так завернули по зрению. Жена постоянно болеет. Двоих детей в начале войны схоронил, да брата в 38-м расстреляли.

– Толя, а моего брата еще в 21-м расстреляли, – резко отозвался Липгарт, откладывая журнал. – Да еще будущего тестя в 19-м, да троюродного брата в 38-м. И двух сестер я схоронил, и отца. Что теперь? – Он перевел дыхание и раздраженно продолжил: – «Неплохой человек»! Неплохие люди на доске почета висят, а мне не неплохой человек в группе нужен, понимаешь, а конструктор от Бога. Как Юра, Боря, как ты. Чтобы каждая деталь звенела и пела, чтоб не машина была, а мечта!

– Но машина машиной, а люди-то вокруг живые, – помолчав, возразил Кригер и стряхнул пепел в пепельницу. – Дайте ему хотя бы глушитель, что ли. Как второй шанс.

– У него был первый шанс, Толя, – перебил Липгарт. – И он его запорол. А я, между прочим, по доброте душевной слова худого ему не сказал. Пощадил чувства, видел, что человек с самолюбием. А потом еще и в группу Косткина устроил, чтоб он себя проявил. А он, значит, вместо благодарности ходит по заводу и ноет?

Кригер крепко затянулся папиросой, вмял окурок в пепельницу.

– Ну, в общем, будьте готовы, что он и к вам за объяснениями придет.

– Ну, как придет, так и уйдет… – Липгарт утомленно поднялся, сгреб журналы в аккуратную стопку и сложил на столе Самойлова. – Ладно, спокойной ночи. Добежишь до убежища, если что?

– Да куда я денусь. Анне Панкратьевне мой поклон.

– Прожектора не будут мешать? – Липгарт выключил свет в зале.

– Смеетесь, что ли? – пробормотал Кригер, укладываясь поудобнее. – Да я сейчас и на солнце заснул бы.

* * *

В пустом коридоре Андрей Александрович замедлил шаг у неприметной двери с табличкой «Спецотдел». Постоял, не решаясь постучать, и все же решился.

Небольшой кабинет был обставлен с тем минимализмом, который присущ всем спецотделам. Письменный стол с настольной лампой, книжный шкаф, большой портрет Сталина на стене, два стула. Начальник спецотдела Ратаенко, несмотря на поздний час, был на своем месте – сидя за столом, заполнял какую-то ведомость.

– Доброй ночи, – остановившись в дверях, произнес Липгарт.

– Здравствуйте, Андрей Александрович, – отозвался хозяин кабинета.

– Я по поводу своей просьбы, – начал было Липгарт, но Ратаенко, покачав головой, прервал его:

– Я помню. Пока ничего. Как только что-то появится, сразу же извещу.

– Спасибо, – кивнул Липгарт и взялся за ручку двери.

Уже на пороге его окликнули:

– Андрей Александрович!

– Да?

– Скажите там Самойлову, чтобы языком не очень трепал, – негромко проговорил Ратаенко.

– В смысле? – отозвался Липгарт.

– Ну, что в СССР свободы творчества нет, все такое.

– Это где он такое говорил? – помедлив, осведомился Главный.

– Неважно. Важно, что говорил.

Липгарт коротко кивнул Ратаенко и прикрыл за собой дверь.

* * *

Вениамин Самойлов любил работать по ночам. Сначала просто появилась привычка засиживаться после основного рабочего дня в заводской библиотеке, потом – дома, за письменным столом. Жена, правда, злилась на то, что расходуется электричество. Впрочем, злилась она не только на это, но и на то, что зарплата художника-конструктора могла бы быть и получше. Сама она тоже работала в заводоуправлении и получала больше мужа, чем не стеснялась его попрекать.

Отдушиной для Самойлова было общение с его единственным настоящим другом Борисом Гущиным. Но он недавно поступил в военное училище, и впереди у него был фронт. Сам же Вениамин призыву не подлежал: ГАЗ не спешил расставаться со специалистами, считавшимися незаменимыми. Правду сказать, особенно выдающихся проектов на счету Вениамина пока не было. Корпус для полноприводного бронеавтомобиля ЛБ-62 вполне удался, но сама машина в серию не пошла. Кроме того, в душе его тянуло не к военным проектам, а к легковым машинам.

Счастье, что эту его тягу вовремя заметил Александр Николаевич Кириллов, которого в КЭО звали Американцем. Вежливо попросил показать «почеркушки», сделанные в тетрадке во время посиделок в библиотеке, пристально, внимательно рассмотрел, задал уточняющие вопросы. И рассказал опытнейшему Юрию Наумовичу Сорочкину, начальнику КБ кузовов. Сорочкин тоже рассматривал рисунки внимательно. Ничего удивительного, ведь во всей стране всерьез, профессионально рисовали машины буквально несколько человек, и к ГАЗу имел отношение только один – Валентин Бродский, но его в 1940-м забрали в армию. Так что художник, рисующий новые легковые машины – на вес золота. И Сорочкин, конечно же, рассказал Липгарту о талантливом парне, показал его эскизы Главному – как человеку, у которого нюх, звериное чутье на все талантливое, независимо от чинов и заслуг. И, как выяснилось, именно ему, Самойлову, в общем, безвестному, рядовому сотруднику ГАЗа, Липгарт решил доверить ответственейшую задачу – создание облика новой машины. Эскизы перешли в стадию макетов, их было несколько, и заводской фотограф Добровольский даже снял Самойлова в зале КЭО за работой. Но тут грянула война. Да и время шло, и те самые макеты, которые, конечно, сгорели во время недавних налетов, уже самому казались неактуальными, архаичными…

Подходя к дому, Самойлов с улыбкой вспоминал слова, сказанные Андреем Александровичем около «эмки»: «Спокойно, раскованно, как ты умеешь. Не торопись, не волнуйся, не оглядывайся на предшественников, на себя самого. Вложи в машину все, что ты хочешь сказать как художник. Считай, что ты… ну не знаю, Айвазовский, и пишешь “Девятый вал”, свой шедевр».

Это был очень щедрый аванс. Настолько щедрый, что у другого, пожалуй, задрожали бы руки от ответственности. Но для него это был настоящий прилив вдохновения. Как же здорово, когда в тебя, в твои возможности верят! Когда называют твою манеру спокойной и раскованной!

Из окна на втором этаже так называемого Серого Бусыгинского дома (в горьковском Соцгороде был еще и «Желтый Бусыгинский» – огромные дома, построенные для работников ГАЗа в 1930-х) пробивалась полоска света из-за синей светомаскировочной шторы. Значит, жена не спит. Самойлов невольно замедлил шаг: не очень-то хотелось снова выслушивать упреки из-за позднего возвращения домой. Хотя сейчас ползавода ночует на работе. Но кто видит и слышит семейные драмы, которыми люди расплачиваются за восстановление ГАЗа? Одновременно внутри поднималось раздражение: не следит за шторами, свет виден с улицы, а за это может нагореть от патруля. Ведь немцы, прилетая, ориентируются на любой лучик с земли.

Прыгая через картофельные грядки – все пространство внутри огромного квадрата Серого Бусыгинского было распахано под картошку, – дошел до своего подъезда, поднялся наверх. Осторожно открыл дверь своим ключом – жена, бывало, срывалась и на то, что сильно гремел ключами в замке. Но тут же с облегчением убедился, что никакого скандала не будет: жена просто не выключила свет перед тем как заснуть. Лежала на неразобранной постели одетая, рядом на полу стоял стакан с недопитым чаем. Ждала его и заснула. Устала настолько, что не допила чай. А кто сейчас не устает? Усталость такая, что люди проваливаются в сон где угодно, хоть на битых кирпичах, хоть где. Ну, спит и пускай спит. Спокойнее будет.

Осторожно ступая, он снял пиджак, поправил светомаскировочную штору, развернул настольную лампу к столу и аккуратно положил на него стопку автомобильных журналов, которые припас для него Главный. Липгарт входил в Общество американских автомобильных инженеров SAE, благодаря чему мог регулярно получать из США свежие новинки автопрессы и каталоги отдельных фирм. Изучали их пристально, рассматривали во всех деталях. Конечно, манил сам ореол «заграничности», красоты неведомой жизни – все равно что полистать журнал с Марса или Плутона. Что полиграфия, что уровень художников и фотографов – загляденье! Смотрели и на фасоны американских костюмов, ведь рядом с машинами были изображены их водители и пассажиры. Но на переднем плане был все-таки профессиональный, рабочий интерес: как выглядят современные американские машины, чем они оснащены, в каких версиях предлагаются, в чем опережают наши, в чем отстают (а кое в чем, кстати, и отставали: так, далеко не на всех американских лимузинах стоит радиоприемник, а на нашем ЗИС-101 – пожалуйста…).

Вот и сейчас перед тем, как взять в руки бумагу и карандаш, Вениамин тихо, стараясь не шелестеть глянцевыми страничками, листал журналы. В глазах рябило от красивых, манящих названий: «Nash», «Buick», «DeSoto», «Pontiac», «Сhevrolet», «Dodge», «Chrysler». Глаза разбегаются от разнообразия марок, моделей, вариантов окраски кузова, самих кузовов. Хотя, если вглядеться внимательнее, все легковые машины Америки очень похожи друг на друга. Отличия лишь стилистические, каждая фирма старается выдерживать «свою» линию. Но выделить такие машины в общем потоке очень сложно. Только специалист мгновенно определит: это подъехал именно «Паккард», а не «Плимут» и не «Олдсмобил».

Журналы были относительно свежими, 1942 года. Самойлов знал, что с этого года сборка легковых машин в США прекращена, все заводы перешли на выпуск военной продукции. Но на страницах прессы дыхание войны почти не чувствовалось. Люди, окружавшие новые машины на цветных рисунках, выглядели такими же беззаботными и веселыми, как и прежде. Разве что офицеров среди них прибавилось, да платья на девушках были чуть поскромнее. Америка, конечно, воюет, но как воюет? Нью-Йорк не задыхается в кольце блокады, как Ленинград, и немецкая пехота не рвется по руинам Лос-Анджелеса вперед, как рвалась по руинам Сталинграда. Не падают на Детройт такие же бомбы, как на Горький, а каратели не сжигают вместе с жителями села в оккупированных областях.

На минуту Самойлов испытал приступ злобы. Захотелось отшвырнуть, сжечь этот беспечный, красивый, вкусно пахнущий журнал. Небось, на досуге его листают какие-нибудь толстосумы, наживающиеся на военных поставках. Потягивают виски в холле отеля и лениво размышляют: что себе прикупить, «Кадиллак» или «Линкольн»? Все эти «Кадиллаки» и «Линкольны» придуманы и нарисованы в светлых, теплых, просторных залах элегантными парнями, которым красивые помощницы приносят кофе и сэндвичи. А ты тут сиди в затемненной коммуналке, и в твоем распоряжении – бумага да карандаш, ничего больше. А кофе… Самойлов вообще не помнил, когда в последний раз видел кофе. Наверное, года четыре назад. Да и вообще – какого черта он тут сидит? Здоровый, молодой, сильный… На фронт бы сейчас. Рвать немцу глотку за все, что он натворил на нашей земле, а не машины рисовать…

Но тут же злость схлынула, уступила место спортивному азарту. Такое у тебя задание, призвание, служба. На фронте – далеко не все. Кому-то нужно плавить металл и строить дома, учить детей и водить паровозы. А кому-то – создавать автомобили! Захотелось сделать так же хорошо, как эти сидящие в тепле и уюте американцы. И даже еще лучше! Ну и черт с ними, пускай жируют в своих светлых КБ. Именно поэтому у них нет никакой дерзости, полета мысли, а машины настолько напоминают друг друга.

Он решительно сгреб в сторону журналы. Разложил перед собой большие листы. Бумага была грубой фактуры, шершавая, но уж какая есть. Слава Богу, хоть карандаши приличные, фаберовские – привезенные Липгартом из Москвы, из каких-то неведомых закромов. Он помедлил над ними и выбрал темно-синий, остро заточенный. Карандаш удобно лег в руку, словно молчаливо спрашивал: ну, чего медлишь? Вперед…

С чего он начнет, Вениамин уже знал. У многих американских машин моделей 1940–41 годов был кузов с покатой задней стенкой, так называемый fastback или beetleback. Начало таких кузовов восходило к середине 1930-х, когда в разных странах никак не связанные между собой конструкторы начали приходить к одним и тем же решениям. Машины из угловатых становились обтекаемыми, слово «аэродинамика» вошло в моду. Американские «Крайслер-Эйрфлоу» и «Пирс-Эрроу Силвер Эрроу», французский «Пежо-402», итальянский «ФИАТ-500», немецкий «Опель-Капитан», чехословацкие «Татра-77» и «Татра-87» … Зализанные капоты, спрятанные в крылья фары и – главное – «сгорбленные спины». К началу 40-х фастбэки вошли в особенную моду в Америке. Такой будет и его машина, но не потому, что он подражает американцам. Просто плавно скругленная задняя стенка идеальна с точки зрения аэродинамики: во время движения воздух скользит по такой поверхности, сводя коэффициент сопротивления к десятым долям нуля. Самойлов решительно сжал карандаш в руке и резко провел первую линию – справа налево и сверху вниз, плавно, но размашисто. Это была «спина» будущей машины. Первый штрих «Победы» лег на бумагу…

Но внешнее сходство с общемировой модой не значит подражание, слепое копирование. У всех современных автомобилей существуют ярко выраженные крылья. Конечно, они уже не такие разлапистые, как в начале 30-х, – округлые, плавные, а задние так и вовсе напоминают небольшие закрылки. Но любые крылья – это уже архаика. Кузов может – и должен – представлять собой единое целое, без выступающих деталей, как корпус яхты или фюзеляж самолета…

Смятый лист полетел в корзину. Самойлов машинально покусал кончик карандаша. Хотелось понять, почувствовать машину в деталях. Сколько окон будет на боковине, два или три? А как будет выглядеть «фасад»? Нужен или нет блестящий молдинг на дверях? Наверное, нужен, это не только украсит автомобиль, но и придаст ему визуально более стремительный облик.

Лист за листом покрывался набросками. Отбросив затупившийся синий карандаш, он взял черный. И, сам не замечая, улыбался себе под нос, видя, как на глазах появляется, обрастает плотью его задумка, вымысел, никогда и нигде еще не существовавшая машина… Неужели настанет время, когда сотни, тысячи таких вот машин побегут по улицам?

Увлеченный работой, он не заметил, как с подушки приподняла голову жена. Прищурилась, сонно простонала «Господи, и когда ж ты уже угомонишься-то, а…» и перевернулась на другой бок.

А он все продолжал покрывать бумагу рисунками ни на что не похожей машины, у которой не было крыльев.

* * *

Остановив «эмку» во дворе своего дома, Андрей Александрович еще некоторое время сидел молча, держа руки на руле. Усталость была такой, что еще немного – и он выключился бы прямо здесь, в машине. С трудом он заставил себя встать и запереть «эмку». Тяжело ступая, поднялся по лестнице и, прежде чем открыть дверь, несколько секунд стоял, вдыхая запахи летней ночи. Военной, пропитанной гарью недавнего страшного пожара, и все же сладкой…

Дом давно уже спал. Липгарт стянул пиджак, долго плескался под струей умывальника, стремясь смыть с лица груз дневной усталости. В комнате, которая служила детской, постоял над спящими детьми, поправил одеяло на Лене, поцеловал Ирочку. Слава тоже спал, по-взрослому хмурясь во сне.

Постель громко скрипнула, когда он опустился на ее край, и Липгарт вздрогнул – как бы не разбудить жену. Начал расстегивать рубашку… и вздрогнул второй раз, услышав голос Анны Панкратьевны:

– Приехал?

Он обернулся к жене:

– Ф-фух… напугала. Ты чего не спишь? Уже два скоро.

– Я уже месяц не сплю. С тех пор как они прилетали. Все время кажется, что тревогу объявят.

Помолчали. Потом Анна Панкратьевна, попрежнему не поворачиваясь к мужу, произнесла:

– И почему ты решил приехать?

– Что значит решил? – настороженно отозвался Липгарт. – Приехал, как только смог вырваться. Сейчас это сложно.

– Странно, что ты не боишься откуда-то выбраться.

– В смысле?

– Подумай сам.

Липгарт со вздохом улегся в постель, попытался обнять жену и заглянуть ей в глаза. Она по-прежнему лежала к нему спиной.

– Ань, ну чего ты, а? – примирительным тоном сказал он. – Ты же знаешь, что сейчас на заводе творится…

– Ира сегодня впервые сама почистила зубки, – не слушая, тихо проговорила Анна Панкратьевна. – Представляешь? Сама насыпала зубной порошок на тряпочку. Так радовалась… И долго-долго не засыпала. Все хотела тебе рассказать.

– Я…

– А ты пропустил. А раньше ты пропустил рождение Заи, потому что был в Америке. А потом пропустил первую Славину отметку в школе, потому что первый троллейбус был для тебя важнее. И у Ирочки, когда она болела, спрашивал только

«Фигура, как твоя температура?» А Сережа, считай, тебя вообще не видел, потому что началась война.

Андрей Александрович снова вздохнул.

– Аня, ты знала, за кого выходила, – глухо сказал он.

Жена обернулась к нему.

– Я знала, что выходила за смелого человека. Он не боялся ухаживать за дочкой расстрелянного священника. Не боялся венчаться с ней в Параскеве Пятнице в Охотном Ряду… А сейчас он говорит мне, как сложно ему раз в месяц вырваться домой со службы.

Она снова отвернулась. Липгарт со вздохом откинулся на спину, уставился в потолок.

– Знаешь, я когда во второй раз был в Америке, говорил там с одним умным человеком. И он сказал мне: никогда вы не будете великим, Липгарт. Нет у вас главного качества великого человека – смелости. – Он помолчал.

– Может, ты и права, Ань… Может, вся моя смелость с годами куда-то выветрилась. Разменялась на суету. Просто вся эта круговерть так… закручивает, что другой раз нет времени даже подумать, что к чему. Во время войны как будто какая-то кнопка внутри щелкнула, на которой написано «Долг».

– Андрей, это просто слова, – перебила жена. – Речь не о войне и не о долге. А о том, что у нас в семье о машинах говорят чаще, чем о детях. О себе я уже молчу. Все понятно?

Липгарт помимо воли улыбнулся.

– Ну вот, ты уже начала говорить, как я. «Все понятно»…

Анна Панкратьевна тыльной стороной ладони вытерла слезы. Андрей Александрович ласково поцеловал жену в затылок.

– Помнишь, я раньше каждую новую машину делал для тебя?

– Помню… – низким от слез голосом ответила жена. – Даже этот дурацкий троллейбус… Ты вообще много чего для меня делал. Пел, веселил…

– Да, и посвящал машины… А потом перестал, потому что начались… сплошные военные проекты. А сейчас опять делаю для тебя. Самую лучшую, вот увидишь. И дома постараюсь бывать чаще. Я обещаю.